– Значит, так, Густав, – начал я, когда мы двинулись сквозь тускло освещенные вагоны к нашему пульману.
Брат, шедший на пару шагов впереди, обернулся и хмуро взглянул на меня:
– Потом.
– Я просто подумал…
– Не сейчас.
– Но ты даже не слышал…
Он снова обернулся, уже изрядно разозлившись:
– Тихо.
– Неужели нельзя и вопрос задать, даже когда?..
Старый развернулся ко мне, и я едва успел остановиться, не налетев на него. Однако он жестом поманил меня подойти еще ближе, так что мы едва не наступали друг другу на носки. Брат снова махнул рукой, и я пригнулся и наклонил голову, поднеся ухо так близко, что мог слышать не только его шепот, но и свист ветра в волосках у него в носу.
– У тебя есть вопросы. Ладно. Может, на парочку и отвечу, – прошептал Густав. – Но сначала вопрос тебе: если убийца до сих пор в поезде, как знать, не подслушивает ли он нас сейчас?
– Ох, – прошептал в ответ я, вдруг вспомнив об окружающих нас со всех сторон черных занавесках, за которыми вполне может скрываться убийца. – Понял. Могу еще немного подождать… хотя, пока мы так близко, хочу кое-что тебе сказать.
– Да?
– Давно пора попробовать мятные леденцы, которые тебе Кип дал, – и не только чтобы унять брюхо. У тебя жутко воняет изо рта: дыхнешь на убийцу, он и окочурится.
Густав недовольно фыркнул и повернулся ко мне спиной. Дальше мы шли молча и не заметили ни души, пока не добрались до нашего спального вагона.
В дальнем конце вагона у нижней полки скрючилась маленькая фигурка. Подойдя поближе, мы увидели, что это доктор Чань и что он не один. Китаец что-то тихо говорил Уилтрауту, который отвечал далеко не столь тихо.
– Ах ты, грязная обезьяна! – рыкнул кондуктор. – Да как ты смеешь?
Что именно доктор посмел, мы так и не узнали. Заметив наше приближение, Чань пробормотал Уилтрауту что-то еще и заторопился к своей полке – в нашу сторону. Доктор держался с достоинством, несмотря на пережитые за день испытания, и даже сейчас шел опустив глаза, но гордо выпрямив спину.
Я рылся на полке в поисках саквояжа, а Чань поравнялся с нами, тихо поприветствовал и прошел дальше.
– Спокойной ночи, доктор Чань, – отозвался Старый. – Кстати… раньше не было возможности сказать: соболезную вашей утрате.
– Да, док, примите наши соболезнования, – вставил я.
Китаец замер в проходе, словно заледенев.
– Мы заметили, что один из гробов в багажном вагоне ваш, – пояснил я. – В смысле… на нем бирка с вашей фамилией.
– О. Да. Конечно, – подтвердил Чань, но ничуть не оттаял. – Мой кузен скоропостижно скончался в Чикаго. Помогал мне в китайском павильоне на выставке. Само собой, мой долг – лично сопроводить тело в Сан-Франциско.
Густав кивнул.
– Естественно.
Однако в ответе Чаня не было ничего естественного: он говорил словно по заученному, как политик, который в сотый раз повторяет одну и ту же речь.
– Ну… еще раз спокойной ночи, – сказал доктор чуть менее напряженно, а потом проскользнул к себе и буквально нырнул на полку.
Я посмотрел на Густава и пожал плечами, словно спрашивая: «Что это он вдруг?» В ответ брат тоже пожал плечами: «Понятия не имею» – и потопал в сторону туалета. Когда мы миновали полку Уилтраута, кондуктор уже скрылся за занавесками, как и Чань.
– Ну все, отговорки закончились, – сказал я, когда мы закрылись в туалете. – Говори.
– Ладно, – вздохнул Густав и приоткрыл окно, впустив внутрь струйку холодного ночного воздуха. – Но ты бы хоть уточнил немного, что именно хочешь узнать.
– Я бы уточнил, но вопросов столько, что до утра можно спрашивать.
Старый расстегнул ремень с кобурой, положил его на пол, а потом подошел к раковине и, открыв кран, сунул под него голову.
– Почему бы не начать с Карлина? – Я плюхнулся на пол; сиденье в тесной каморке было только одно. – Чем ты там занимался… ну, пока не бросился под поезд.
– Всяким разным, – ответил Густав, вытираясь. – Вопросы задавал в основном.
Он взглянул на свое отражение в зеркале над раковиной, и увиденное ему, похоже, не понравилось. Да и кому бы понравилось: братишка был так бледен, что со своими ярко-рыжими усами и шевелюрой напоминал красно-белую карамель. Розовыми на лице остались только царапины и кровоподтеки.
Старый еще побрызгал водой себе на лицо, но не смог смыть очевидную нам обоим крайнюю усталость.
– Поговорил с машинистом и кочегаром. – Брат прислонился к стене и медленно сполз вниз, пока не уперся задницей в пол между раковиной и унитазом. – Выяснил, что именно они видели из кабины во время так называемого ограбления. Но они мало что заметили. Остановились, увидев завал на путях, и один из банды запрыгнул к ним и держал на мушке все время. Налетчик был в маске, одежде для верховой езды и весь в пыли.
– Ну а как, по-твоему, должен быть одет грабитель поездов? – спросил я, стаскивая один за другим сапоги. – В вечернее платье с жемчугами?
Старый с тоской посмотрел на сапоги на своих раскинутых по полу ногах, явно желая избавиться от них, но сомневаясь, что достанет мочи справиться со столь монументальной задачей.
– Сам подумай. – Крякнув от боли, он выпрямил спину и ухватился обеими руками за правый сапог, как за извалявшуюся в масле свинью, готовую с визгом ускользнуть в любой момент, и раздраженно дернул, не прекращая говорить: – Парень, который запрыгнул в кабину, явно не вылез из ящика. А значит, мы так и не нашли никого, кто видел бы того безбилетника.
– А разве Моррисон не сказал, что бандиты подошли к вагону и говорили с ним? Может, кто-то из тех был чертиком из коробочки.
– Но зачем Барсону и Уэлшу прятать кого-то в ящике с кирпичами, чтобы их приспешник просто вылез оттуда и потрепался с курьером? – Густав наконец освободился от правого сапога и вступил в смертельную схватку с левым. – Лютым вполне хватило бы людей, чтобы передать свое послание, – тем более, судя по всему, кто-то из железнодорожников или пассажиров с ними заодно. А тот малый из ящика… как ни посмотрю, не могу понять, зачем он им был нужен.
– Но если безбилетник не работал на Барсона и Уэлша, то какого черта ему прятаться в ящике?
– Не имею ни малейшего понятия. Я пытался просто анализировать данные, как сделал бы мистер Холмс. Но эти проклятые данные заплетены в такой крендель, что теперь и мозги не распутать.
Старый стянул второй сапог и, обессиленный, привалился к стене. Глаза у него покраснели, а набрякшие под ними темные мешки делали брата похожим на рыжеусого енота. Веки у Густава дергались, и невозможно было понять: то ли он борется со сном, то ли силится не потерять сознание.
У меня еще оставались вопросы, целая куча, но задавать их было не время. Наступил момент кое-что сказать.
– Брат, если ты еще сам не заметил, дело тут не только в мозгах. На следующей остановке сойдешь с поезда, хватит.
Полуприкрытые глаза Густава широко распахнулись.
– Что?
– Сам знаешь. Ясно как день: ты еще не оправился от той пули, что схлопотал недавно. Господи боже, еще не прошло и двух месяцев, как у тебя заросла дырка в животе, а ты трясешься через Сьерру-Неваду на хре́новом поезде. Думаю, тебе такое не по силам.
Пока я говорил, брат опустил голову и вытащил из кармана трубку. Затем извлек кисет с табаком и начал медленно и тщательно набивать трубку, продолжая смотреть вниз и старательно избегать моего взгляда.
– У нас есть работа, – возразил он, когда я замолк. – Люди погибли.
– Да знаю я, разрази меня гром. И не хочу, чтобы и тебя пришлось хоронить.
Старый сунул трубку в рот, чиркнул спичкой, но тут же передумал, бросил спичку в унитаз и, со вздохом вынув трубку изо рта, перевернул ее и высыпал табак обратно в кисет.
– Я вовсе не болен, Отто. Ничего со мной не случится.
– Да ну? А как по мне, ты не блюешь сейчас только потому, что за последние двенадцать часов ничего не ел, кроме корки хлеба.
Густав рассовал кисет и трубку по карманам, снова нарочито медленно, будто оттягивал некое неприятное дело в надежде, что выполнять его все же не придется.
– Ничего со мной не будет, – повторил он.
– Да, это я уже слышал, но не понимаю, откуда такая уверенность. Стоит тебе сойти с поезда, и уже через минуту-другую начинаешь идти на поправку. А как только заходишь обратно, так сразу снова плохо… и ничего не хочешь с этим делать.
– С этим ничего не поделаешь, только терпеть.
Брат управился наконец с кисетом и похлопал себя по карману.
– Откуда ты знаешь? – не уступал я. – Черт, да ты даже не развернул те мятные леденцы от Кипа. Он говорил, что они помогают, когда мутит, забыл? И чай с имбирем, который док Чань дал. Господи, да почему не попробовать-то? Заодно и проверишь их действие.
Старый покачал головой, не поднимая взгляда, хотя причин смотреть вниз уже не осталось.
– Мне от них никакого проку.
И по его лицу пробежала легкая тень. Мимолетная, буквально одна секунда. Большинство не обратило бы внимания, но братья замечают друг за другом такие вещи.
Неведомо по какой причине Густав спохватился, что сболтнул лишнее.
– Откуда тебе знать, что пара леденцов не поможет? – спросил я. – Разве ты пробовал?
Густав и так выглядел обмякшим дальше некуда, но умудрился обмякнуть еще сильнее, словно мой вопрос превратил его хребет в пудинг.
– Угу, – буркнул он.
– В поезде?
Ответ был очевиден еще до того, как брат медленно и скорбно кивнул. Я даже не собирался применять дедуктивный метод, но, видимо, последние годы, проведенные в обществе мистера Холмса, помогли мне сложить общую картину.
– Глазам не верю, – буркнул я, хотя поверил мгновенно: откровение брата было как удар под дых. – Значит, железная дорога тебе не в новинку? Все эти годы мы не вылезали из прерии, везде только верхом… но вовсе не потому, что ты ненавидишь поезда. Просто тебя укачивает.
Старый молча смотрел на меня, явно взвешивая первый пришедший в голову вариант: послать меня куда подальше. Но в то же время в глазах у него читалась усталость: ему давно осточертело хранить свой секрет.
– Боже, Густав, – выдохнул я. – Ты мне врал.
– Неправды я не говорил.
Я уставился на брата в изумлении, словно у него вдруг выросли рога или он ткнул меня вилами в бок.
– Ага, так вот, значит, твое оправдание: ты не лгал, а просто позволил мне самостоятельно сделать выводы? Теоретизировать, не имея всех данных, как сказал бы твой любимый мистер Сноб. Я-то, как дурак, думал, что ты верен своим принципам, а на деле ты верен только своему капризному брюху. – Я с отвращением покачал головой. – Сколько лишних миль верхом. Сколько дней на солнцепеке и ночей на морозе. А лишних волдырей от седла на заднице! И ты даже не удосужился объяснить мне почему.
– Ты прав, Отто. Просто… я… ну…
Густав зажмурился, и было видно, что он шарит в темной кладовке у себя в голове, куда прячут то, что хотят затолкать подальше. На секунду мне показалось, что он выкопает оттуда какую-то глубоко похороненную истину. Но когда Старый выпрямился, расправил плечи и открыл глаза, я понял, что раскопки закончены.
– Да, нам есть о чем поговорить, согласен. Как брат с братом. Но это подождет. – Он постучал пальцем по бляхе, висевшей у него прямо поверх сердца, словно щит. – На первом месте сейчас вот это.
– Да неужели? – Я взглянул на свою звезду – тусклую, запыленную. Жалкую. И все же способную придавать некоторым чувство невероятной важности. – Значит, вот что для тебя на первом месте?
Старый то ли не понял, о чем я, то ли сделал вид, что не понял.
– Когда где-то рядом бродит убийца? Само собой, – отрубил он.
– Ну что ж. – Я поднялся с пола и снял свою бляху. – Раз эти жестянки так много для тебя значат, так почему не навесить сразу две? – Я кинул звезду на колени Густаву. – С меня хватит игры в полицейских.
Подхватив сапоги, я повернулся к брату спиной и шагнул к двери, но она захлопнулась прямо у меня перед носом. И в туалете появился кое-кто еще.
Или, скорее, что-то еще. Нечто темное, гадкое и ужасно свирепое.
Это была змея не меньше трех футов в длину, аспидно-черная, как душа банкира, за исключением белой каемки вокруг ощеренной пасти. Тварь подняла голову и раскачивалась из стороны в сторону, пробуя воздух длинным темным языком.
– Хрень господня! – вскрикнул я.
Змея не ответила. Она распахнула пасть еще шире и бросилась ко мне.
