Марина шагнула вперед и остановилась, пораженная: за столом сидел Глеб. В желтом пятне настольной лампы она увидела его лицо и руки, державшие ножик и вилку. Услышав голос Олега, сказавшего: «Прошу!» — Глеб поднял глаза и, подслеповато щурясь, глянул на Марину. Нож и вилка разом выпали из его рук, звякнув о край тарелки. И по этому звуку, и, главное, по растерянному взгляду Глеба Марина догадалась, что Олег не предупредил его о гостье, которую он выходил встречать в холл.
— Надеюсь, знакомить не надо, — сказал Олег, присаживаясь.
— Здравствуй, Глеб!
— Здравствуй, — Маковеев слегка привстал.
— Целуй руку! — сказал Олег, и по выражению его лица трудно было понять, шутит он или говорит всерьез.
Глеб никогда не целовал Марине руку. Другим женщинам, особенно на вернисажах или, как вот теперь, в ресторане, целовал, а ей никогда! И теперь он из-под очков глядел то на Марину, то на Олега.
Марина, выжидая, снимала перчатки.
— Ну! — Олег подался вперед. — Ты знаешь мой нрав, я не отступлюсь.
Маковеев, не желая противиться, взял Маринину руку и поцеловал. И по тому, как он взял ее руку и приложился недрогнувшими губами, Марина поняла, что в с е к о н ч е н о. Глеб холоден, как камень. Она ему безразлична, он глядит на нее, словно на стену, возле которой сидит, не замечая ее.
Справившись с первым волнением, Марина села за стол, огляделась.
Мужчины пили коньяк; бутылка «армянского», наполовину опорожненная, стояла в окружении тарелок и подносов с закусками. С краю стола, у самой стены, красовалось ведерко с шампанским во льду.
— Я думаю, что самое время открыть шампанское! — сказал Олег и, улыбнувшись, подмигнул Марине: дескать, ничего. Не падай духом, все обойдется.
Марина ответно улыбнулась. Она была благодарна Олегу за эту встречу.
Олег открыл шампанское, наполнил вином бокалы.
— Итак, друзья! — Он обернулся сначала к Марине, затем к Глебу. — Я люблю вас обоих, дьяволы вы такие! Ну-ка, Глеб, посмотри на Марину! Ну? Так! Неужели ты думаешь, что в мире сыщется женщина, более обаятельная и более верная тебе, чем Марина? Я знал ее только по твоим рассказам. Но когда я увидел ее и провел с ней лишь один день, я понял, какую ты глупость совершил, уйдя из семьи. Я хочу, чтобы вы помирились. Итак, за мир и согласие!
Олег поднес свой бокал к Глебу, и они чокнулись. Марина держала бокал перед собой, ожидая. Первым с ней чокнулся Глеб, потом Олег.
Выпили.
Олег по-хозяйски разложил рыбное ассорти, лежавшее на большом продолговатом блюде, и все стали закусывать. От первого же глотка в голове у Марины зашумело. От глотка вина, а пуще всего от внутреннего волнения, с которым она не могла никак справиться. Олег закурил сигарету и, дымя, стал шутить и рассказывать всякие байки. После двух-трех его шуток, посмеявшись, Марина немного успокоилась. Отложив вилку, она внимательно поглядела на Глеба. Он перехватил ее взгляд, перестал есть и тоже глянул на нее. Глянул равнодушно, с полнейшим безразличием.
«Как странно устроена жизнь, — думала Марина, — Ведь когда-то он любил меня. И были когда-то у нас свои тайны, только нам одним известные слова. В словах этих выражались и нежность, и желание, и вершина человеческого счастья».
Вспомнилось… Он любил целовать ее ухо, самый низ, мочку. Целовал и говорил какие-то ласковые слова, вернее, не говорил, а шептал ей на ухо что-то бессвязное, отрывочное, радостное. А ей было щекотно, и она увертывалась, а он снова ловил мочку разгоряченными губами, и она трясла головой и смеялась, пьянея от счастья. Да! И вот все это забыто. Марина вздохнула с грустью. Сегодня они чужие люди. Ничто уже не поможет: ни уговоры, ни тосты, ни выяснение отношений, к чему призывал их Олег.
— Через месяц вернусь с юга, чтобы у вас полный порядок был, — говорил он. — Прожили столько и вдруг ни с того ни с сего решили исковеркать друг дружке жизнь.
— Я не вернусь к Марине! — Маковеев блеснул из-под очков злыми глазами. — В том-то и дело, что все это случилось не так-то вдруг. Мне опротивело все! Мне каждый день напоминали, что я у них в долгу. Что они, Северцевы, вывели меня в люди. Учили, кормили, одевали.
— А разве это не правда? — Марина с трудом сдерживалась, чтобы не сказать ему грубость.
— Пусть правда, но она мне осточертела!
— Так-то ты отплатил за все хорошее: за доброту, за то, что тебя спасли от фронта и сделали человеком.
— «Сделали!» — зло передразнил он. — Вот, слышишь? — Глеб бросил на стол салфетку, которую он мял в руках, и добавил, обращаясь к Олегу: — Ты слышишь первый раз, а мне это напоминают ежедневно, ежечасно. Каждый, мой шаг проверяется телефонными звонками. За мной шпионят, как не знаю за кем. Кругом все подкуплены — сторож мастерских, секретарша в комбинате! Надоело!
— Кто за тобой шпионит? Кому ты нужен?
— Все — мать, ты, дочь. Лесть и ласка на людях и холодная чванливость наедине. А эта старая ханжа! Явилась в секретариат с доносом. Собрала все сплетни! «Примите меры…» Зовут меня. Так и так, мол. Какой ужас! Нет, нет, Олег, я никогда не вернусь.
