— Ну, как твоя? Как Лариса? Как дочка?
— Ничего, все здоровы.
— Значит, ты доволен?
— Да как тебе сказать? — Обглодав косточку, Глеб бросил ее в корзину, стоявшую возле стола. — Если честно говорить, все бабы одинаковы! Я убедился в этом. Идеи их интересуют лишь до тех пор, пока они нас обхаживают. А как только они тебя обратали, то все! Им от тебя лишь одно нужно — приноси домой деньги. Занавески, люстры, ковры, дачи — все это требует много денег. А деньги можно заработать только в комбинате. Выполнил заказ — получи! И вот пишу повторения, — он кивнул на мольберт. — Каждый день малюю одно и то же: белая рубаха, зеленая ветла, черные крыши. Я позабыл даже цвета всех остальных красок.
— Работа! — Олег вздохнул. — Она везде одинакова. И я баранку кручу — то влево, то вправо. Третьего не дано.
Ему хотелось хоть чем-нибудь утешить Маковеева, и, чтобы рассеять его грустные размышления, он заговорил про то далекое, но очень памятное для них время, про целину.
— А помнишь веранду, на которой ты меня писал? — сказал Олег. — Как хорошо мы тогда прожили неделю!
— Ну как же! — восторженно подхватил Маковеев. — Вообще в то время я испытывал необыкновенный взлет. Все годы, связанные с Казахстаном. Особенно первая целинная весна. Как я писал тогда! Как писал! Днем натура: портреты ребят, пейзаж, пахота. А вечером грунтовал холсты, готовил картон, и мысли мои только и заняты были одним — делом: а что буду писать завтра? А какой сюжет еще не написан? Да-а! То были памятные дни.
— Нам ведь в бригадах тоже доставалось! А никто из нас не искал легкой работы. — Олег откинулся на диван и, глядя на оживленное, взволнованное воспоминаниями лицо Маковеева, добавил с грустью: — Это оттого, что была мысль. А когда есть мысль, то живется легче.
— Я тогда, в первую весну, знаешь, сколько работ приволок? Грузовик к самолету подавали!
— А жратва! Привезут обед, а вместо чая соленая водица. Помнишь?
— Ну нет! — возразил Глеб. — Я был на особом положении. Меня кормили хорошо. Директором в «Красноармейском» был толковый мужик, отставной генерал. Он, бывало… — Маковеев замолк на полуслове, улыбнулся. — Что-то я сегодня все о себе да о себе! Как ты-то живешь?
— Я-то как живу? — подхватил Олег. — Что обо мне спрашивать? Я купырь.
На лице Глеба не выразилось ни испуга, ни удивления. Оно по-прежнему оставалось спокойным, даже чуточку грустным.
— Купырь? — повторил он рассеянно. — А что это такое?
— Не знаешь? Сорняк такой. Стебель у него жирный, крепкий, а внутри пустой. За это его еще пустошелем зовут.
— Не знаю, — искренне признался Маковеев. — Я на юге вырос, в Темрюке. Там плавни, камыш. А купырь? Нет, не встречал.
Они стояли на перроне Ярославского вокзала. Олег уже устроился в купе — побросал в багажник вещи, снял плащ и шляпу — и теперь стоял возле вагона, курил. Марина — в белом платье, которое она пошила для свадьбы, помолодевшая и красивая — с грустью глядела на него.
До отхода поезда оставалось еще минут восемь — десять. Говорить им было, в общем-то, не о чем, поэтому последние минуты были особенно тягостными для них обоих.
Был вечер, поздний июньский вечер. Зной уже спал, небо покрылось сизой дымкой, а наверху высветлилось. Но звезд еще не видно было и фонари на перроне еще не горели.
— Олежек, ты завтракай и ужинай у себя в купе, — заботливо заговорила Марина. — А обедай в ресторане. Хоть раз в день, но горячее обязательно надо есть.
— Ладно! — обронил Олег, и, чтобы с языка не сорвалось то единственное слово, которое хотел, но не мог произнести, он откусил кусочек мундштука сигареты, тот, что был с ватой, и выплюнул его на асфальт.
Все эти дни после свиданья с Маковеевым Олега подмывало спросить у Марины: кто звонил тогда? Кто, помимо Глеба, знал о том, что он, Олег, «объедки с чужого стола собирает»? Теперь он знал наверняка, что у Марины был еще кто-то помимо Маковеева. Но кто именно, он не знал, и это мучило его. До этого Олегу никогда не случалось ревновать. Он легко сходился с женщинами и легко оставлял их, и ни одна не устраивала ему ни сцен, ни грязных потасовок, как иногда устраивают некоторым. Он щедр был с ними, с женщинами, и, в общем-то, не обманывал их, да и они его. И теперь он все думал о том: неужели Марина провела его? Ему еще ни разу не приходилось оставаться в дураках, а тут, выходит, он был околпачен.
