А он, Кудинов, за четверть века работы не нашел «своего» цвета. Он как-то мало думал об этом — о цвете. Он все стремился успеть, угнаться за жизнью. Ему хотелось как можно точнее, разностороннее запечатлеть на своих картинах размах, перемены. Он мотался, ездил по стране, рисовал все: и строителей, и разлив стали на «Красном Октябре», и вышки Самотлора, и башенные краны, устремившие свои ажурные фермы в высоту. Однако девчата-отделочницы на его групповом портрете — хорошенькие, в белых косынках — выглядели статуэтками на сером, однообразно-скучном фоне плиты, а краны походили на жирафов с пятнисто-серыми шеями…
Надо было собрать все картины воедино, чтобы вдруг увидеть все это.
«Зачем я ставил рабочих возле серой плиты? — думал теперь Игорь Николаевич. — Зачем рядил их в телогрейки и комбинезоны?! Глупо. Самое главное — это натура. Все великие художники, во все века, много писали натуру, обнаженное тело. Джорджоне. Тициан. Рафаэль. Веласкес…»
Все, все! А разве он, Кудинов, не хотел быть знаменитым?! Разве он только теперь пришел к этой мысли?! Нет, он и раньше задумывался об этом.
В институте был специальный класс — натуры. Они писали старика Нифонта: седобородого, с отличными мышцами. Старик был так хорошо сложен, что по нему можно было изучать анатомию. Нифонт знал, что он живописен, и очень следил за собой: делал гимнастику, ходил на лыжах, приглашал раз в неделю массажиста, обслуживающего спортсменов команды «Динамо». Старика писали студенты многих поколений. О Нифонте ходили легенды. Говорили, что он — горный инженер, что ему надоело прокладывать лавы и штреки — и он нашел себе заработок полегче. Нифонта писать было легко: линии его тела хорошо очерчены, ясны и четки.
Труднее было писать женщину. Натурщицей у них была особа лет тридцати — бывшая жена офицера, с которым она разошлась. Никто не знал причины их развода, знали только, что натурщица — женщина строгая. Она ни за что не соглашалась, чтобы ее писали всю, а только торс. Она сидела в углу зала, на невысоком постаменте, вполуоборот к ним, студентам. Постамент был укрыт ковром, в рисунке которого преобладали синие тона. Контраст светлого и синего был очень резок, а тень и отсвет ковра на белом теле давали блики, и писать было чертовски трудно. На плечах и на всем торсе женщины не было ни ярко выраженного загара, ни болезненной бледности; волосы уложенные в пучок, — белесого цвета, поэтому вся она казалась бесцветной, серой.
Они писали натуру недолго, недели две. И за это время Кудинов влюбился в натурщицу. Хотя Игорю шел двадцать первый год, у него еще не было женщины. Грубо говоря, он был «маменькиным сынком». На войне побывать не успел — в том самом году, когда из Берлина с победой возвращались наши солдаты, он окончил десятилетку и довольно легко сдал экзамены в институт.
Да, ему шел двадцать первый год, и он не видел еще обнаженных женщин. Поэтому Игорь писал натурщицу самозабвенно. На его холсте она была как живая. И все-таки его руководитель, известный в ту пору портретист Комов-Торжковский вкатил ему за натуру «тройку».
Эта «тройка» не давала Игорю покоя. Он работал, карабкался всеми своими силами, чтобы доказать, насколько несправедлива к нему судьба. А судьба была и в самом деле несправедлива.
Кудинов вырос в интеллигентной семье. Отец его — Николай Александрович — был врачом, мать — учительница. Детство, о котором Игорь имел самое смутное воспоминание, не было счастливым. Отец — тогда еще сравнительно молодой человек — выпивал и прихварывал, и семью, как он понимал теперь, тянула мать, преподававшая в школе пение. Ирина Сергеевна всем говорила, что она — неудавшаяся артистка. И, однако, она не чуралась никакой, даже самой черной, работы: обстирывала семью, убирала кухню коммунальной квартиры, ходила в магазин. Ведя хозяйство, мать к тому же давала частные уроки: обучала детей игре на пианино. Игорь еще подростком, когда отец ушел на фронт и погиб вскоре, понимал, как трудно матери, и старался быть хорошим мальчиком. Он поступил в изокружок при Доме пионеров, и его акварели часто висели на выставке лучших работ студии.
