Обычно на вернисажи приглашается все руководство — московское, республиканское; приглашаются известные художники. Открывает выставку, то есть произносит речь и разрезает муаровую ленту, кто-нибудь из руководителей МОСХа. Тот же, кто открывает выставку, чаще всего делает и первую запись в альбоме. В записи обычно отмечается своеобразие манеры живописца, его место в современном искусстве. Жди, пока во всех этих тонкостях разберутся сами посетители! Посетители обычно читают первую запись, и если она серьезна и и с ч е р п ы в а ю щ а, то и они стараются приладиться. У него с первой записью вышло нескладно — теперь-то Игорь Николаевич понял свою оплошность, — получилось так, что выставку открывал руководитель секции живописцев Славка Ипполитов. А Славка этот — без царя в голове — сказал два слова, разрезал ленточку; все еще ходили по залам, осматривали картины, а он подошел к столу, где лежала вот эта книга, раскрыл ее и написал, что пришло ему в голову: «Игорю — Игорево…» А за этим, конечно же, намек. За этим — «Богу — богово, а кесарю — кесарево». Конечно, Кудинов понимал, что он не бог в живописи и не Цезарь даже. Но все-таки он не замухрышка какой-нибудь, чтобы ему Славка место указывал: мол, каждый сверчок знай свой шесток!
Эта полушуточная, полунадменная запись, думал теперь Игорь Николаевич, перелистывая страницы альбома, сделала свое дело. Посетители, осмотрев выставку, хотели бы написать отзыв. Открывают книгу, читают первую запись. Они надеются, что тут уже сказано о выставке все самое главное. И вдруг они читают вот это — «Игорю — Игорево»… Одни поспешно закрывают альбом, другие садятся за стол и пишут в том же юмористическом духе.
Игорь Николаевич не спеша перелистывал страницы альбома и думал, просматривая записи, что посетители все-таки серьезнее Славки. Несмотря на его зубоскальство, в альбоме было три-четыре отзыва серьезных, солидных. Их сделали пожилые дамы, истинные ценители искусства, которые не пропускают ни одной выставки. Такие дамы обычно не признают современных живописцев. Как правило, все они — приверженцы Лактионова. В картине Кудинова «Эльвира» они нашли что-то созвучное «Письму с фронта» и за это хвалили полотно. И хоть такая похвала не была созвучна современным веяниям в живописи, она все же была приятна Игорю Николаевичу.
Дальше еще одна запись. Очень хорошая — спокойная, вдумчивая, — о природе искусства вообще; о первичности жизни и о вторичности образа. Ее сделал какой-то провинциальный художник — то ли из Владимира, то ли из Рязани. Кудинов видел его и сразу же решил, понаблюдав, как тот ходит из зала в зал, что это — провинциал, который приехал в Москву за покупками. Видимо, он очень удачно подхватил апельсины в соседнем магазине «Консервы», и у него оставалось еще много времени до отправления электрички. И чтобы не топтаться на мокрых тротуарах, он решил заглянуть сюда на выставку.
Перелистывая страницы записей, Игорь Николаевич волновался — очень хотелось ему поскорее прочитать новые отзывы, которые показались Екатерине Ивановне «любопытными». Однако он сдерживал себя — перевертывал исписанные листы с достоинством и осторожностью. Но вот он перевернул и последнюю страницу, а новых записей не нашел. Эту вот, последнюю, он видел еще вчера. Отзыв свой о выставке написали ребята — учащиеся школы-интерната. Они писали о том, что их пионерский лагерь находится на берегу реки Оки, в тех местах, которые, судя по картинам, любит и художник.
«Ознакомившись с картинами художника т. Кудинова, — писали ребята, — мы лишний раз убедились в том, что надо любить и беречь родную природу».
— Не правда ли — милые ребята?! Они так непосредственны, — сказала Екатерина Ивановна, наблюдавшая за тем, с каким вниманием Кудинов перелистывал страницы.
— Да, да… — пробормотал Игорь Николаевич; он не сказал о том, что уже видел эти записи, что они вчерашние.
Кудинов догадывался, что и Екатерина Ивановна знала об этом, видела их вчера, а напомнила о них лишь из-за участия к нему; и, поняв это, Игорь Николаевич не мог совладать с собой, и краска залила его лицо.
— Я налью вам чаю, — сказала Екатерина Ивановна и глянула на него из-под очков. — Вы дома ведь кофе пьете?
— Да, я пью кофе, — сказал Игорь Николаевич, мало-помалу справившись с волнением. — Кофе, а потом уже закуриваю сигарету.
— Была помоложе, тоже любила кофе, — подхватила Екатерина Ивановна, и Кудинов понял, что она нарочно затеяла тот разговор, чтобы отвлечь его от грустных мыслей. — А теперь пью только чай. Прежде чем заварить, я всегда нагреваю чайник. У нас тут нет, конечно, условий, но если чай индийский или цейлонский, то пить можно.
— После такого вступления — я отказаться не могу! — сказал Игорь Николаевич нарочито бодрым голосом и отложил в сторону книгу отзывов.
