«Вам угодно, ваше преосвященство, чтобы я выступил с опровержением?»
«Вы придаете этой истории слишком большое значение. Сегодня в политических кругах делается так много опровержений, что ни один здравомыслящий человек уже не может ими довольствоваться. Опровержения, дорогой профессор, стали неотъемлемой принадлежностью дипломатии. А кстати, я нахожу лекцию, прочитанную вами в Халленбахском университете Мартина Лютера, великолепной, безупречной по развитию мысли. Но несколько преждевременной и, прошу прощения, неуместной при нынешних разногласиях между Востоком и Западом».
Макс прекрасно понял мысль, так и не высказанную епископом: приглашение посетить Халленбах и прочесть лекцию в тамошнем университете было не чем иным, как тактическим маневром, хитрой ловушкой. И чем больше он над этим размышлял, тем больше был склонен признать правоту епископа. Возможность постичь все свершающееся в этом мире после объяснения с епископом представлялась еще менее реальной, чем прежде. Возникло желание впредь ничего не решать самолично, только повиноваться, что значительно упростит жизнь. Но, доведя нить своих рассуждений до этой точки, Макс должен был признать, что отнюдь не из обязанности повиноваться отнял он у Рут последнюю надежду, а исключительно из боязни снова привлечь к себе внимание. Христианское и человеческое все более тяготеют к расколу. Максу представилось, будто над всем человечеством нависла угроза, метафизическая, доступная в ее конкретных проявлениях не пониманию, а лишь восприятию. И эта угроза наглядно вставала перед ним на примере собственного народа. В Халленбахе, встретив Герберта, он вдруг с ужасом заключил, что после первых часов радостного свидания им нечего сказать друг другу, они даже не знают толком, о чем разговаривать. Ему стало ясно, что его желание удержать от распада семью будет сентиментальным донкихотством, покуда не отыщется объединяющее начало, общая позиция, та самая, с которой бог и мир предстают взаимосвязанными, которая позволяет избегнуть раскола, грозящего отторгнуть человеческое от христианского.
В Лоенхаген он добрался под вечер, когда, к его радости, основная волна транспорта уже схлынула, ибо он прескверно ориентировался в чужих местах, а потому вечно останавливался и спрашивал дорогу.
Он решил сперва заехать в клинику, к Ханне. Он всякий раз начинал с этого свой визит в Лоенхаген. Ханна имела право первой увидеть его. Вот кто неизменно стоит поодаль — поодаль от жизни, и так было еще до аварии. Это добавочное несчастье явилось лишь беспощадным следствием ее предшествующей жизни.
Макс снова и снова задавал себе вопрос, можно ли было этому воспрепятствовать? Уготовил ли бог такую судьбу для девочки или виновные благополучно укрылись за якобы мудрым велением божьим?
Тяжелый запах мочи ударил в нос Максу, когда он переступил порог больничной палаты. За что бедный ребенок обречен на такие муки, чьи грехи он искупает? Макс улыбнулся Ханне, та безучастно лежала в своей постели, обратив лицо к дверям. Нельзя было понять, узнает она гостя или нет. Она никак не реагировала на его приход. И лишь когда он подсел к ней на кровать, все еще силясь улыбаться, она слабо улыбнулась в ответ.
— Сестра говорит, тебе лучше.
Он взял ее руку, погладил, ощутив неестественную сухость шелушащейся кожи. Девочка все еще улыбалась.
— Не надо врать, дядя Макс.
И он устыдился, не зная, что отвечать, только гладил и гладил ее руку. Ханна пыталась повернуться на бок. Усилие оказалось чрезмерным, он понял это по ее затрудненному дыханию.
— Правда, здесь скверно пахнет?
— Что ты вбила себе в голову? Здесь пахнет, как в любой больнице.
Вдруг она расплакалась, судорожные рыдания сдавили ей горло. Макс напрасно пытался ее успокоить. Задыхаясь, Ханна открыла рот, и он увидел ее обложенный, грязно-белый язык.
— Я хочу умереть. Почему мне нельзя умереть?
Все, что Макс мог бы сказать ободряющего и утешительного, показалось ему ничтожным перед этим исступленным желанием девятнадцатилетней женщины, которая осталась ребенком, несмотря на замужество. Кто знает, не началось ли Ханнино несчастье в тот день, когда матери удалось уговорить ее выйти за Ганса? Может, он несправедлив к Анне, может, она искренне желала добра этому легкоранимому ребенку, страдающему комплексом неполноценности. Но брак с Гансом не избавил Ханну от комплексов, скорее, наоборот — усилил. Судя по всему, этот брак принес счастье только самой Анне.
— Ханна! Каждый из нас должен нести свой крест. Мы не можем, просто сбросить его или уповать, что Симеон Столпник снимет его с нас. Мы не имеем права молиться: «Господи, да минет нас чаша сия — если это возможно».
Но, говоря так, Макс внезапно понял, что и сам он, боязливый, нерешительный, подобен Ханне и ждет своего Симеона Столпника, который снимет с него тяжесть креста.
Явился палатный врач, молодой, приветливый, ободряющий, подстриженный ежиком.
— Ну, ну, — начал он. — Что ж это мы? Нет, мы плакать не будем.
Максу это «мы» показалось нелепым. Жизнерадостно-фамильярная манера врачей всегда его отталкивала.
