— Не для собственного удовольствия, можешь мне поверить.
Макс радовался случаю сорвать накопившуюся досаду.
— Да, вы, политики, на веки вечные объявили альтруизм своей прерогативой. Но не считаешь ли ты, что только придурки, — он смаковал это слово, не входившее в его обычный лексикон, — не считаешь ли ты, что только придурки, ты уж извини, иначе не скажешь, в любом разговоре с людьми оттуда пытаются что-то выведать? Наша политика, сдается мне, страдает манией недооценки «зоны».
Анна заметила, как растет возбуждение Макса. Она знала болезненную чувствительность брата. Он нетерпимо относился к критике тех, своих действий, которые сам считал разумными. Она нашла поведение Ганса бестактным и сочла своим долгом поддержать брата.
— Они там исказили его слова, — вмешалась она.
Доброжелательность Анны свидетельствует о ее глупости, подумал Макс.
«Я страдаю такой ужасной бессонницей, господин профессор. Я ночи напролет должна о чем-то думать».
«А с каких пор вы начали думать, милостивая государыня?»
Поистине «вы заставляете людей томиться вечным несовершеннолетием…»
Эти слова Вестфаля, сказанные при их первой встрече, Макс не забыл до сих пор. Но только сейчас он понял, что, говоря с Гансом, имел в виду именно такое несовершеннолетие. А поняв, был ошеломлен.
— Не знаю, — сказал Ганс, — чего ради ты впадаешь в такую ажитацию, когда творишь со мной? К чему такие обобщения? У нас не существует политики en bloc, не существует унификации партий. У нас есть правящая партия и есть оппозиция, да и в них у людей есть свои мнения, и каждый вправе высказать их. Я отнюдь не за разрыв существующих контактов, напротив, мы заинтересованы в чисто человеческом сближении немцев с немцами. Но то, что ты называешь манией нашей политики, есть коренной вопрос существования нашего народа. Признать статус-кво — значит навсегда отказаться от единства нашего народа. А все разговоры о сосуществовании двух немецких государств преследуют именно эту цель.
— Как ты представляешь себе практически подобное воссоединение?
— Этого нельзя ждать в ближайшие дни.
— Я спрашиваю не о том, когда это произойдет, а о том, как.
— Ну, к примеру, на основе демократических выборов.
— Я достаточно понаторел в истории, чтобы знать и об уязвимости понятия «демократический» и о злоупотреблении этим словом. Покуда таких людей, как Вестфаль, лишают свободы, демократия у нас остается фарсом. А гуманизм зачастую оказывается миражем.
— Мы не можем отречься от самих себя.
— Вот и другая сторона так же говорит.
Максу надоело вести разговор на подобные темы. Его измучил и утомил напряженный ритм прожитого дня. Хотелось побыть одному. Анна отвела его в комнату, где обычно жил Франц.
— Как же найти мальчика? — спросила Анна, еще раз обернувшись в дверях, прежде чем выйти из комнаты.
Что он мог ей посоветовать? Он и себе-то не мог бы дать совет. И ему казалось, что он сбился с пути.
В кабинете у Степанова Герберт ждал Томаса. Он надеялся, что брат прямо с вокзала поедет в министерство.
— Виш[6], — сказал Степанов, указывая на букварь для глухонемых, который как раз в эту минуту перелистывал Герберт. — Виш. — И тут же поправился: — Видите ли, для преподавания в наших подготовительных классах нет лучшего пособия, чем азбука для глухонемых.
— Вы шутите?
— Напротив.
И снова сказал «виш», а потом поправился и спросил:
— Знаете почему?
— Почему же?
Герберт взглянул на часы, подошел к окну, снова сел.
— Для глухонемых, — начал Степанов. Он сидел за письменным столом, сложив руки перед собой, спина выпрямлена, лицо сияет, как вчера, когда он расхваливал таратор, — для глухонемых отыскивают самые простые и в то же время самые необходимые слова. А теперь возьмем иностранца… — Он наклонился вперед: «Ну, мой милый, что ты на это скажешь?»
— Я верю, что вы способны из глухонемого сделать Марио Ланца.
— Это не я придумал, а ваш брат, — сказал Степанов и чуть прищурился.
Герберт первый увидел Томаса. Увидел длинного, в слишком коротких хлопчатобумажных брюках и светлой рубашке, нескладного, с поникшими плечами, подбородок выдвинут вперед, лицо загорело под лучами высокогорного солнца. В спортзале Томас всегда вызывал дикий хохот. Вот о чем подумал Герберт и с простертыми руками бросился навстречу брату.
— Томас!
Потрясенный и неожиданностью встречи, и сердечностью брата, Томас и сам бросился к нему.
Степанов рассмеялся:
— Ну, дорогой, этого ты не ожидал?
Да, этого он не ожидал. Он приучил себя думать о брате как о постороннем человеке. Но теперь, когда Герберт неожиданно возник перед ним, бледный и, похоже, усталый, волосы гладко зачесаны назад, отчего лоб кажется еще больше, возник, протягивая руку и с улыбкой говоря: «Если гора не идет к Магомету, пусть Магомет идет к горе», — теперь он вдруг ощутил желание обнять брата.
— Забудем прошлое. Что было, то было.
— Я вчера приехал, — сказал Герберт. — Делегация работников культуры.
Томас поглядел на Степанова, стоявшего возле письменного стола, увидел его улыбку и подошел к нему.
— Честито, Томас. Поздравляю.
Ах да, это он про орден.
— Спасибо.
