Еще один яркий пример – династические браки. Понятно, конечно, что зачастую политические соображения довлели над религиозными. Тем не менее существовали границы дозволенного, которые переходить никто не мог. И если царственные персоны безнаказанно для себя переходили из одной религиозной юрисдикции в другую и обратно, то, стало быть, современники не видели в том никакого признака измены своей вере. О браках Византийских императорских домов с царственными особами Германии, Италии, Венгрии и Франции уже писалось выше. Но аналогичные примеры можно встретить и у других христианских народов.
Например, дочь Киевского князя Мстислава Владимировича (1125—1132) Ефросиния Мстиславовна (1130—1186) в 16летнем возрасте вышла замуж за Венгерского короля Гезу II (1141—1162). Затем, не меняя веры путем какойлибо официальной процедуры, она стала матерью двоих сыновей, после чего перебралась в монастырь иоаннитов в Иерусалим. Евфимия Владимировна (1096—1139), дочь Великого князя Киевского св. Владимира Мономаха (1113—1125), также вышла замуж за Венгерского короля Кальмана I Книжника (1095—1116). Однако под конец жизни она вернулась в Киев и приняла монашеский постриг. Илона Сербская (1131—1141) была супругой Венгерского короля Белы II (1131—1141) – очевидное несоответствие конфессиональной принадлежности мужа и жены.
Следующий пример – Сербская королева св. Елена Анжуйская (1236—1314), мать короля св. Стефана Уроша II (1282—1321), урожденная француженка и горячая католичка. Она много строила католических храмов по стране, имела широкую переписку с Римской курией, но при этом оставалась чрезвычайно популярной в народе, и Сербский архиепископ Данило (1271—1272) отдавал должное ее христианскому благочестию и уму. Позднее она была прославлена в Сербии как местночтимая святая. Если уж имперское мышление демонстрировали сербы и поляки, то сколь более яркими красками оно играло в «византийской» редакции[979].
Другое глубоко ошибочное мнение, утвердившееся в литературе, касается якобы имевшей место быть изначально отрицательной оценки греками Римского престола, их активного нежелания в принципе соглашаться на унию. На самом деле это, конечно, не так. Интересный эпизод, раскрывающий состояние умов той эпохи, случился в 1334 г., когда папа Иоанн XXII (1316—1334) направил в Константинополь легатов для ведения переговоров о воссоединении Церквей. В частном собрании патриарх Иоанн Калека решил узнать мнение своего окружения о возможности провести публичный диспут с латинянами. Один из присутствующих, знаменитый историк и философ Никифор Григора, произнес следующую фразу: «Апостол Петр заповедовал Клименту и будущим своим преемникам достопочтимого престола не то, что они захотят, но вязать то, что должно вязать, и решить то, что должно решить. Между тем они, преступив постановления и определения всех святых Соборов, сделали то, что им вздумается, пренебрегая добрым обычаем, получившим силу от царей и учителей Церкви»[980]. Очевидно, он высказал общее мнение.
Как видим, авторитет и особое предназначение Апостольской кафедры никто из византийцев не отрицал, ставя Римским папам и курии в вину лишь то, что те исказили христианское вероучение, традиции и обычаи Кафолической Церкви. Что само по себе являлось весьма спорным утверждением.
Безусловно, в XIII—XV веках авторитет Римской кафедры был очень высок на Востоке. Даже спустя четыре столетия от начала Великого раскола, знаменитый богослов святой Марк Эфесский вошел в состав византийской делегации на ФеррароФлорентийском соборе вовсе не для того, чтобы уличать латинян в их догматических ошибках, а чтобы найти общие точки соприкосновения и способствовать воссоединению обеих христианских Церквей.
Начало организации ФеррароФлорентийского собора, о котором у нас вскоре пойдет речь, рождало надежду на преодоление Раскола. Избрание папы Мартина V Собором уже само по себе предполагало, что в данную минуту Рим не может просто потребовать от византийцев повиновения себе и безоговорочного признания латинских догматов и исповедания веры. Ведь он по факту обязан был повиноваться Собору в вопросах веры. А потому греки вполне естественно допускали (и это было далеко не единичное мнение), будто грядущий Вселенский Собор может пройти под их первенством и латиняне признают правоту греков.
