Увы, следует с сожалением констатировать, что перед началом этого великого в своей потенции события обе стороны оказались несведущими относительно друг друга. Очевидно, что после победы папистской идеи над конциляристами было бы наивно полагать, будто латиняне, участвующие в Соборе, поставят соборную идею выше установившегося учения о Римском понтифике. В свою очередь византийцы и их коллеги по делегации стояли исключительно на охранительных позициях, пытаясь сохранить старинные традиции и церковное устройство, основанное еще на идее пентархии. Они требовали лишь, чтобы к латинским формулировкам были добавлены некоторые выражения, легко интерпретируемые при желании обеими сторонами. И справедлив вопрос одного из видных историков Церкви: разве при таких обстоятельствах возможен был серьезный диалог?!
Тем более что и сами греки к нему не стремились. Члены византийской делегации не только в массе своей не являлись богословами, но вообще были мало осведомлены о Соборах в Базеле и Константе. Ни одно из латинских сочинений той эпохи не было переведено на греческий язык, что также едва ли способствовало диалогу. И результат деятельности ФеррароФлорентийского собрания, когда греки выбрали между папой и соборной идеей конциляристов, не должен удивлять, если мы учтем, что участники Базельского собора мыслили оный как совокупное представительство наций, включая Византию. А та традиционно масштабировала себя в контексте имперской идеи, органика которой не могла допустить эклектику Базеля. Подавленные собственными заботами, греки провинциально не могли понять реального состояния западного христианства. С такими настроениями обе делегации ехали на встречу друг к другу[981].
По прибытии на Собор св. Марк Эфесский с разрешения императора Иоанна VIII Палеолога произнес замечательную речь, в которой нет и намека на «латинскую схизму» или попытки ущемить права и авторитет Римского епископа. «Днесь всемирной радости преддверие, днесь умственные лучи Солнца мира осияли всю Вселенную. Днесь члены тела Владычнего, многие годы прежде рассеянные и раздираемые, побуждаются к единению друг с другом. Ибо не может глава всех Христос Бог возглавлять разделенное тело, ибо Любовь Его не выносит того, чтобы у нас исчезла связь любви. Поэтому Бог избрал тебя, – обращается он к Римскому папе, – из священников Его первенствующего, для того чтобы нас созвать, и воздвиг к послушанию благочестивейшего нашего царя и святейшего нашего патриарха, который, несмотря на старость и долгие болезни, нас, им пасомых, отовсюду собрал и ободрил. Ныне же ты, святейший отец, прими своих чад, издалека с Востока пришедших, обними их, давно уже разлученных и прибегающих в твои объятия. Исцели введенных в соблазн. Повели, чтобы всякое преткновение и недоразумение, мешающее миру, было изъято из нашей среды. До каких пор, чада одного Христа и одной веры, мы будем нападать друг на друга, и разделять друг друга? Давно уже говорили о том, что дела должны быть разобраны Вселенским Собором, а теперь это желание исполнилось, и мы все наши вопросы принесли сюда»[982].
Нападая на Filioque, Святитель был далек от желания винить в искажении Символа Веры лично папу. «Думаю, что тот, кто вносит разделение и рвет свыше сотканный хитон Владычнего тела, более виновен, чем распинатели и все от века нечестивцы и еретики. Но тебе возможно совершить противоположное, блаженнейший отец, если ты желаешь только одного – соединить разошедшееся, и убрать средостение раскола, и соделать дело Божественного промысла. Ты уже положил начало этому, и ты украшен светлой честью и великими дарами. Благоволи же это осуществить, ибо нет ничего более необходимого, чем то, что Бог тебе сегодня вверил. Посмотри на сплетенный венец славы и не откладывай увенчаться им»[983].
В общем, униальный процесс был совершенно естественным для обеих частей Кафолической Церкви, и, более того, было бы совершенно странно, если бы Константинополь и Рим не проявляли такой инициативы.
Конечно, в тот момент времени, когда процесс объединения Церквей принял устойчивые черты, можно было вести речь именно об унии, а не о нормальном восстановлении церковного общения в тех формах, которые были привычны в прежние века. Единой Священной Римской империи уже не существовало, и политическая зависимость Апостольского престола от Германского императора и Французского короля (или, что точнее, его политическая независимость от Константинополя) кардинально меняли рисунок отношений между двумя «Вселенскими» кафедрами. Одной подписи Византийского царя под определениями папы и патриарха было уже недостаточно. Нужен был Вселенский Собор, но этот способ примирения, пусть даже косвенно ограничивающий полномочия Римского епископа, как он их для себя понимал, являлся малоприятным для Апостольской кафедры.
