— Знаете, я до сих пор вспоминаю Москву, — Раиса решилась продолжить разговор. — Не только, когда пересматриваю конспекты. На работе надо мной посмеивались девчата, с кем ты, Рая, воевать собралась, когда я им рассказала, о чем лекции были. А я город помню! И Москва-реку. Думала, нет места красивее. Пока сюда не приехала.
— Москва по-своему красива. Вообще — каждый город красив по-своему, помните, мы тогда говорили с вами о том, что у городов, как и у людей, свои лица. И подобно людям, кому-то они нравятся, а кому-то не очень. Я знаю тех, кто не мыслит жизни вне Ленинграда, и тех, кому в Ленинграде неуютно. Я в нем был несколько раз, а понял только однажды ночью. Была лекция, потом обсуждали, целый диспут устроили, засиделись… в общем, часа в три ночи нам намекнули, что сторож тоже человек и спать хочет, а мы посторонние. И вот шли мы перед рассветом по городу, и он вдруг передо мной открылся. Не близкий мне город, но красивый… даже не знаю, как что! Он чем-то похож на гравюру петровских времен. Но живую. И в летних сумерках, которые там всю ночь, он становится гравюрой, а не акварелью, как все остальные города. Кажется, сейчас встретишь патруль в бело-зеленых преображенских мундирах, офицер отсалютует протазаном и пойдет дальше…Такая вот она, столица советской хирургии!
В Ленинграде Раиса никогда не была и не знала, доведется ли. Подумала, что с удовольствием показала бы собеседнику Брянск. Да только зачем ему туда приезжать? По службе разве что. А над Десной в зелени парка тоже красиво, хотя и не так как здесь. Там привычно, по-домашнему, но очень хорошо.
— А я о декабристах подумала, когда вы говорили про Ленинград. В нашем драмкружке ставили “Русских женщин”, и я играла Трубецкую, а директор наш — тобольского губернатора, который не пускает ее ехать в Нерчинск. По книгам и кино мне Ленинград представляется городом очень строгим, как часовой на посту. Там зарождались революции, там начиналась вся наша история. И Медный всадник там. А вам он совсем другим увиделся. Надо обязательно будет однажды туда поехать. А то тридцать лет на свете живу — а почти не знаю, где я живу. Так могла бы дальше Брянска и носа не высунуть!
Раиса рассказывала, сама понемногу увлекаясь. Человек, который умеет так видеть, поймет. Если бы Раису послали на работу куда-нибудь за тысячу километров от Брянска, она бы сейчас не раздумывая согласилась.
— Я люблю землю в холодных рассветах,
в ночных огнях,
все места, в которых я еще никогда не
жил.
Если б мне оторвало ноги,
я бы на костылях,
все равно,
обошел бы все, что решил.
— негромко, но с чувством прочитал Алексей Петрович.
Раиса смотрела на него с удивлением и восторгом:
— Вы тоже стихи любите? А чье это?
— Симонов, про Баин-Цаганское сражение.
Майор, который командовал танковыми
частями
в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган,
сейчас в Москве,
на Тверской,
с женщиной и друзьями
сидит за стеклянным столиком
и пьет коньяк и нарзан.
— Примерно как мы сейчас. Хотя он прошел через такое, что мы и близко представить себе не можем.
— Халхин-Гол… Так вот это про что. А ведь я читала Симонова, только это мне не попадалось.
— Еще не издали. Мне посчастливилось в Москве послушать.
— Самого Симонова?
— Да. Думаю, скоро издадут. Оставьте адрес, куплю — пришлю, а то пока-то до Брянска дойдет…
— Обязательно. Надеюсь, успеют, пока лето. Начнется осень, простуды — будет не до книг. Осенью и зимой я мало читаю. Вы говорите, “не можем себе представить.” Кажется, человеку гражданскому, вообще сложно понять, что такое война. А тот, кто видел, никогда об этом не расскажет всего. Мой брат прошел Финскую, вернулся с орденом Красной звезды. Но со мной он никогда о войне не говорил. Разве что какие-то забавные случаи рассказывал, вроде баек на охоте, которые он и так любит. Он в лесничестве работает и живет на кордоне.
— Кое-что и военному понять сложно. Подбитый танк загорается не сразу, а у броневика и броня тоньше, и бензобак прямо в боевом отделении, вспыхивает мгновенно, экипаж даже люки открыть не успевает… А остальные, видя это, продолжают атаку. Тогда, у Баин-Цагана, японцам не дали закрепиться на плацдарме. Какой ценой, точно не знаю, но по тому, что слышал и читал — страшной!
Повисла пауза. Раиса задумалась и смотрела на собеседника поверх бокала. “Он ведь был на войне, хотя и на другой, — подумала она. — Примеряет к себе, не придется ли снова… А вдруг?”
— Вы думаете, нам это снова еще предстоит? Ведь не зря нас, гражданских медиков, учат военной медицине, — спросила Раиса напрямик, готовясь не услышать точного ответа. Потому что есть вещи, которые гражданским говорить не положено. И вообще, военной тайны никто не отменял!
— Сегодня точно нет, — он усмехнулся, — после обеда ни один порядочный полководец войны не начинает, а после ужина — тем более! А если серьезно… Европа не горит, но тлеет и дымится. Может, полыхнет завтра. Может, через неделю. Может — через полгода, год или пять. А может, затушат, заболтают, и успокоится все лет на двадцать-тридцать… Но вот тут сомнительно.
