Раиса с трудом могла представить себе кого-то, способного напугать Астахова. А про себя думала, что легче не просто со своими, а вот с такими как Оля, людьми спокойными и легкими. За их спокойствие можно держаться как за якорь. Только оставалось этого спокойства малая толика. Всего несколько дней, до того, как 19 октября в карточках передового района появилась Ишунь, а потом и “южнее Ишуни”.
Денисенко еще два дня ждал приказа на передислокацию, а на третий, с рассветом поехал в штаб дивизии. Возвратился он через полдня, три минуты проговорил о чем-то с Гервером и Огневым, и после две смены подряд не отходил от стола. Не ругался, не кричал, подавал команды механически ровным голосом, от чего делалось особенно страшно.
Фронт придвинулся, это было слышно очень хорошо. Единственное, что радовало — не было пока винтовочной стрельбы. Зато канонада гремела отчетливо близко.
Гусевская полуторка воротилась с прицепом — волоча на буксире “эмку”, битую страшно, без единого целого стекла, с вырванной с корнем задней дверью. В нее каким-то чудом уместилось шестеро раненых, а за рулем покалеченной машины сидел Калиниченко, тот самый санитар, что худо-бедно умел водить и управлялся недавно и с самой полуторкой, когда ее выволокли из-под моста.
— Младший сержант Гусев имеет доложить! — шофер торопливо откозырял, вид у него был растерянный. — Прицепом разжился. И еще шестерых подхватил.
Из пассажиров “эмки” выбраться своими ногами смогли лишь двое, остальных пришлось нести. Последним вытащили очень бледного молодого человека в треснувших, как паутиной залепленных очках. Голова у него была забинтована, правая рука на косынке, вместо шины наспех приспособлен разбитый приклад. Здоровой рукой он прижимал к себе тугой узел из плащ-палатки. “Осторожно… не разверните, — говорил он, кусая губы, пока санитары перекладывали его с сидения на носилки, — там фотоаппарат… может, пленка цела еще”.
На плащ-палатке тоже темнели кровавые пятна.
— Из Севастополя машина, — Гусев покосился на покореженный капот, — военкоры. Им в дивизию надо было… вот в полк приехали, тут и накрыло. Один был, фотограф, его сразу почти. Только до ПМП и успели. А второй вот он. Там, товарищ командир… много народу. Это я еще самых тяжелых забрал. Пришлось “эмку” на буксир брать, чтобы еще хоть кого-то уместить.
Вероятно, только судьба разбитого аппарата и пленки, еще удерживала раненого в сознании. И в предоперационной он раз за разом повторял, что обещал дать материал еще позавчера, но они два дня не могли поговорить ни с кем из командования, а редакция ждет. Это ведь тоже боевое задание.
— Пленка это… важно конечно. Мы же обещали. Но не это главное, — он вдруг с силой отстранил руки Мухиной, пытавшейся поаккуратнее разрезать на нем гимнастерку. — Погоди! Товарищ военврач! — он близоруко щурился и едва ли различал лица, но безошибочно угадал в Денисенко старшего, — Мне очень, очень нужно поговорить хоть с кем-то из командования! Прямо сейчас!
— Спокойно, товарищ. Поговорите, обязательно, но попозже, — отвечал тот негромко, но твердо. И обернувшись к Мухиной шепотом велел, — Морфий сейчас же!
— Прямо сейчас. Это важно… — повторил раненый и с усилием сел. — Мне нужно срочно видеть кого-нибудь из действующих частей. Командира или комиссара! — повторил он твердым голосом и попробовал даже встать, но не хватило сил. Перепуганная Наташа подхватила его под здоровую руку: “Тише, родненький, тише…”, а он все рвался из ее рук, твердил про фотоаппарат, который надо непременно сберечь, как память о друге, как его неоконченное дело, но морфий все же начал действовать, глаза раненого затуманились. Денисенко буквально жестом, без слов показал: “Сей же час на стол!”
Тугой узел из плащ-палатки, перетянутый ремешком от планшета, так и лежал на полу, рядом с окровавленными обрезками обмундирования и вспоротыми по шву сапогами.
За окнами перевязочной висела чернильная ночь, керосиновая лампа-молния, прикрученная, чтоб не жечь зря топливо, горела над пустыми столами тусклая как лампада. Машины пока не шли. В углу, на лавке, сидя, спали привалясь друг к дружке Мухина и еще две сестры. Их решили не тревожить, хоть час продремлют, все легче. На ногах оставался начсостав — Огнев, Денисенко и Гервер, которому удалось побеседовать с раненым, хотя и недолго.
— Могу сказать одно — до штаба дивизии они так и не доехали, — Гервер был по-прежнему спокоен и точен, но голос его звучал напряженно. — Он сказал, что отыскали только штаб полка. Командир даже обещал уделить им две минуты, но начался обстрел. Фотограф погиб. Но самое главное — по их словам, в штадив они ехали, — он раскрыл планшет и показал на карте — вот отсюда. И вот здесь их обстреляли. После этого они и отправились искать штаб полка.
— Скверно, — только и ответил Денисенко.
Комиссар молча сложил планшет. Потом очень внимательно взглянул на обоих хирургов и спросил:
— Как он?
— Скверно, — повторил Денисенко, — Рука-то ладно, не такое собирали…
— Голова?
— Череп. Мелкий осколок, внутрь пошел. Если он там повредил сосуд — то до утра не доживет.
