Днем над селом опять появились самолеты. Да столько, что все небо стало черно. Со стороны Воинки опять били зенитки, а потом ахнуло так, что, кажется, земля вздрогнула. Зенитки сразу замолчали, как обрезало. В небе над Воинкой медленно и страшно встало огромное, как гора, черное облако. На несколько минут стало совсем тихо, только капала карболка из двадцатилитровой треснувшей бутыли. Не успели вернуться к работе, как снаружи закричали “Воздух!”. На этот раз две тройки аккуратно высыпали груз на Воронцовку. Там, где недавно стояли еще хаты, вспухали черные клубы взрывов. В небо летели щепки, камни, пыль… Распредпост укрылся в щели, разогнанные по садам и уже защищенные машины отделались несколькими царапинами, но школу, сельсовет и ближайшие дома размолотило, как в ступе. Денисенко выслушал доклад и только пробурчал: “Успели…”
Со стороны Воинки все рвалось и гремело не переставая, все свободные машины были немедленно отправлены на станцию, но вернулись почти пустыми.
— На путях взорван эшелон с боеприпасами, — докладывал ездивший на станцию старшим Ермолаев — Раненых почти нет. Трупов — тоже. Станция разрушена, — он стоял у машин по стойке “смирно”, как в строю, только стиснул кулаки, чтобы не дрожали руки. От Воинки клубами валил дым, расползался по земле. К вечеру он затопил все окрестные балки и овраги вдоль реки, и воздух сделался горьким.
В дымном тумане утонули, потерялись в ночи палатки, полевая кухня, пулеметный окоп. Сменившись, Раиса чуть в него в потемках не свалилась.
После смены хватало сил лишь дойти до палатки, разуться и рухнуть, пока снова не поднимут. Спать хотелось настолько, что даже холод отошел на второй план. Не провалилась никуда по дороге, и ладно. Где же палатка, справа от пулеметного окопа или слева? Раиса поняла, что заблудилась, лишь когда запнулась о натянутую веревку. Их палатку с этой стороны за дерево крепили, она точно помнит. Значит чужая. Что здесь, хозчасть или комсостав? Не хватало еще разбудить кого! Все с ног валятся, а в трех соснах заплутать только она одна сумела! Раиса хотела уже вернуться, сообразив, что от окопа свернула не туда, но вдруг звук знакомых голосов, совсем рядом, заставил ее на ходу проснуться. И испугаться до ледяного пота!
В палатке комсостава — с этого расстояния ей хорошо было слышно сквозь брезент — о чем-то спорили Огнев и Денисенко. Да нет, не спорили, ругались в полный голос, страшно и тяжко. Так, как она и вообразить себе не могла. Да, Степан Григорьевич человек суровый, и под горячую руку ему лучше не попадать. Да и Алексей Петрович на операции может такого наговорить, что сам потом извиняться будет. Но чтобы в голос друг друга материть? Они же старые товарищи! Да что это с ними? Половину слов не разобрать, но ясно, что случилось что-то страшное. То один, то другой командир срывались на крик.
Раису так и приморозило к месту. Не хотела подслушивать, но ноги враз подкосились. Как села у палатки, так и двинуться не смогла. И слушала, стиснув зубами собственный кулак… Про ответственность. Про отсутствие приказов. Про то, что не будет больше никаких прика… Что значит — не будет? Что значит — “Трибунал за трусость”? Это Огнев-то — трус?! Раисе на секунду снова показалось, что она просто сошла с ума. Потому что если это не у нее рассудок помутился от переутомления, то происходит что-то немыслимое.
Наверное, оба подошли к той стенке палатки, у которой он сидела, потому что голос Огнева на минуту стал ясно слышен:
— Не дуркуй, Степа! Про трибунал и про ответственность ты все правильно говоришь, но у нас здесь под сотню раненых. Если все так пойдет, завтра эвакуировать их будет некуда. А послезавтра — некого! Что они с ранеными и женщинами делают, я на Финской уже повидал. Ты понимаешь, что здесь то же самое будет?! Штадив скоро неделю уже как молчит, тебе объяснить, чего это симптомы? А то, что нам уже два дня из одного полка раненых везут, ты заметил? А из третьих батальонов месяц никого нет! И ни одной машины за двенадцать часов за ранеными не пришло!
И Алексей Петрович длинно и жутко выругался.
— Три дня, как я штадив искал, — ответил Денисенко, хрипло, медленно, словно выталкивая из себя слова по одному, — диагноз точность любит. Впрочем, тут уже…
Голоса опять стали тише и остаток фразы Раиса не разобрала. Поняв, что обнаружить ее здесь не должны ни в коем случае, она заставила себя подняться на ноги, но уйти не успела. Денисенко вывалился из палатки, тяжело ступая, прямо на нее. Глянул куда-то сквозь Раису и чужим голосом не приказал, выкрикнул: “Гервера до мене! Швидше!”
