— Дорога на Симферополь для нас закрыта. Можно попробовать идти на Евпаторию, но там готовый котел. Так что обходим пока Симферополь с запада, бензина у нас километров на сто, если по шоссе, в общем, до исчерпания, а дальше выводим машины из строя, закапываем имущество и пешком.
Бензин кончился раньше, чем думали, еще до полуночи. Весь вечер серое осеннее небо сыпало дождем, машины еле ползли по проселочным дорогам. Где-нибудь под Брянском они бы уже по кузов засели в грязи. Крымские дороги не настолько развозило, но под дождем они становились скользкими как мыло. Особенно не разгонишься. Утешало лишь то, что по такой погоде мало шансов опять нарваться на вражескую моторазведку. И уж точно не попадешь под бомбежку! Как сказал бы Кошкин: нелетная. Где-то он сейчас, где наши? Все свербила Раису мысль о тех сгоревших машинах, что разглядел командир впереди на шоссе. Чьи они? Что сталось с теми, кто в них ехал? Оставалось только утешать себя, что может быть, те машины тоже пришлось бросить, а подожгли их, чтобы врагу не достались.
Инструменты и палатки не то чтоб зарыли — уложили в какой-то яме да символически, почти на ощупь, закидали землей. Туда же положили карбюраторы и аккумуляторы с машин. Как сказал Огнев, “формально — спрятали. Надо было б ориентиры запомнить…”
— Вроде Николаевка была рядом, — неуверенно начал Гусев, повертев головой, будто в кромешной тьме можно было что-то различить.
— Николаевка в Крыму — не ориентир.
— Это да. Их тут по три штуки на версту.
Дождь хлынул с новой силой, будто в небесной канцелярии прорвало водопровод! Не иначе, как немцы зацепили его, когда летели бомбить город! Лило так, как не льет по осени даже на Брянщине, а уж казалось бы, на что дождливый край. Раиса шагала, стиснув зубы, чтобы не лязгали от холода. Намокший вещмешок давил на плечи, ноги скользили в грязи. Останавливаться было нельзя, это совершенно понятно. Вся надежда на погоду, что в такую сырость и грязь и немцы сюда не скоро доберутся. Вот только самим бы еще дойти до своих. Шли часов, видимо, с двух ночи и до самого рассвета. “Ночевать в машинах — плохая примета. К плену”, - мрачно пошутил Огнев.
Впереди Раисы маячила спина Гусева. Плащ-палатка торчала на ней горбом, прикрывая неуклюже раздувшийся вещмешок. В нем лежали дрова. Шофер упрямо тащил их с собой, укрывая от дождя, чтобы на отдыхе суметь быстро развести костер. Когда есть пара-тройка сухих поленьев, можно подсушить и мокрые, если такие попадутся.
Пулемет шоферы и Алексей Петрович несли по очереди. Командир шел в этом маленьком отряде замыкающим. И Раиса, временами оглядываясь, видела, что идет он, будто на смотру, прямо и бодро, не опуская плечи, хотя на нем и сухой нитки давно не осталось. Будто не сечет его дождь, будто не ползет под сапогами раскисшая дорога. В левой руке он нес небольшой, но заметно тяжелый саквояж. И этот гражданский багаж никак не вязался с военной формой, да и с обстановкой тоже. Видно было, что этот груз командиру уже изрядно руки отмотал, но он его не бросает. Чтобы отвлечься, Раиса принялась гадать, что же там может быть. Когда отступали летом, командир их маленького сводного отряда с собой взрывчатку нес да аварийный запас еды. Может быть, тоже какой-то тол, а упрятан, чтобы не намочить? Или инструменты? Тяжело так-то, в одной руке. Но даже этой тяжести не показывает товарищ профессор. И глядя на него, Раиса тоже заставила себя выпрямиться. Толку ежиться и горбиться под дождем, если даже под вещмешком на ней все давно промокло? Теплее от этого все равно не станет.
Шагать с прямой спиной внезапно оказалось легче, на расправленные плечи не так давил вещмешок. Приободрились и остальные, вот что значит правильный пример. Даже Верочка, которая двигалась почти вслепую, держась за Олю, потому что сняла очки, с которыми в дождь только хуже.
Шли спешным маршем, надолго нигде не задерживаясь. Если все же останавливались перевести дух, выставляли часового, дальше следовал приказ перемотать портянки, осмотреть ноги и только потом отдыхать. Минут десять, не больше. А потом снова вперед, в серую непонятную муть. Кажется, даже первое отступление, тогда, летом, было легче. Потому что не сеял беспрерывно дождь, не терзал стылый, пронизывающий холод.
Один лишь раз, уже днем, они устроили более длинную передышку, когда набрели на покосившийся сарай, не то полевой стан, не то просто загон для скота, потому что на полу слоями лежал овечий помет. Видимо, пастухи со стадами здесь и впрямь частенько прятались.
На земляном полу развели костерок. Вот где сгодились Гусевские дрова. Огонек совсем крохотный, чтобы не заметить было, но достаточный, чтобы хватило согреть кипятка и разделить на весь отряд две банки тушенки — все, что было в запасе.
