Марина прекрасно помнила, как сделали этот снимок, но никак не могла понять причину волнения тети Кати. Это было в ноябре на дне рождения Максима. Максу исполнилось восемнадцать, а его мать поправляла здоровье в санатории. Галина Леонидовна устроила праздник у себя в Москве, она не могла допустить, чтобы такая дата – восемнадцать лет – осталась без внимания.
Марина и Маша, памятуя о вегетарианской диете своей бывшей учительницы, решили захватить к столу что-нибудь мясное для своих мужчин. Не сговариваясь, они заехали по пути в один из магазинов Краснова, не сговариваясь, купили по палке фирменной «Красногорской» полукопченой колбасы. Когда же они встретились у Галины Леонидовны, оказалось, что они еще и одеты в одинаковые сарафаны для беременных. Это так их всех развеселило, что Олег принялся щелкать фотоаппаратом, а Марина и Маша ему позировали, то салютуя, то фехтуя палками колбасы.
Эти фотографии позднее увидел Виктор Александрович и попросил разрешения использовать одну для своего рекламного конкурса. Олегу было приятно чем-нибудь помочь Краснову, и Маша не видела в этом ничего плохого. Андрей заколебался, он не хотел выставлять свою жену, да еще и в таком виде, на всеобщее обозрение. Марине тоже не хотелось «светиться», особенно сейчас, перед родами. Кто-то увидит, позавидует, плохо подумает. Мысли людей очень даже материальны. Другое дело – после родов. Она так и сказала свекру. Виктор Александрович принял ее довод с полным уважением. «В сглаз я не верю, но не хочу, чтобы твое настроение при таком важном событии, как рождение ребенка, омрачала хоть какая-то мелочь. Отложим конкурс на пару месяцев».
Так и сделали. Реклама пошла в номер только в феврале. Фотография шла под девизом «Копчененького захотелось», фамилии нигде не упоминались. Две улыбающиеся заметно беременные женщины в одинаковых сарафанах стояли в профиль (Марина даже сильнее отвернулась от объектива), лицом друг к другу, скрестив палки колбасы. Чтобы колбаса смотрелась аппетитнее, дизайнер Краснова усилил «мадженту» (розовый цвет), отчего все лица зарумянились, а платиновые волосы Маши порыжели. Фоном им служил празднично накрытый стол с тарелками и бутылками, несколько улыбающихся гостей тоже попали в кадр.
– Тетя Катя, это я и Маша, снято 15 ноября прошлого года в гостях у Галины Леонидовны Костриковой, нашей хорошей знакомой.
– Я так и подумала, я узнала вас. Ты скажи, кто здесь остальные люди?
Не понимая причины такого напряженного интереса, Марина перечислила:
– Максим и Денис, внуки Галины Леонидовны. За моей спиной, чуть выглядывает – Валентин, ее зять. И Максим Васильевич, ее сват.
– Этот сват, сколько ему лет, хоть примерно?
– Он значительно моложе Галины Леонидовны, но его внуку – восемнадцать, значит ему не меньше, чем пятьдесят четыре-пятьдесят пять.
– А здесь на левой щеке, это что за пятнышко, родинка?
– Да, круглая, выпуклая, темно-коричневая. А Вы его разве знаете?
– Может быть, и знаю. Вернее, знала раньше. Но ты никому не говори. Обещаешь?
– Обещаю, теть Кать. Я что-то не пойму: что не говорить и кому не говорить?
– Никому не говори, а главное – Пете. А то у него могут быть неприятности на работе.
Марина совершенно растерялась. Как это фотография, сделанная на семейной вечеринке в московской квартире, может повредить карьере следователя новосибирской прокуратуры?
Катя начала рассказывать издалека.
– Видишь ли, Марина, у Васи был старший брат, Михаил. Я его хорошо помню, мы же с ними жили по соседству в Толмачево. Я говорила тебе, мы, Буйничевы, в соседях были с Кривощековыми: они в одной половине дома, а мы в другой. Михаил работал директором в «Коопторге». В семьдесят пятом году, в марте, он погиб. Его убил бухгалтер того же магазина, по фамилии Рукавишников. Сам хотел скрыться, деньги из кассы выкрал, но не успел, его арестовали. Потом был суд, он не сознался, но ему дали пятнадцать лет. На суд родители мои ходили, а мне не разрешили, мне еще шестнадцати лет не было. Там еще была история с двумя девушками. Он с ними двумя гулял, на одной решил жениться, а вторую убил. Адвокат доказывал, что нечаянно: они ссорились, и он ее слегка толкнул, а она упала и сама ударилась виском об угол сейфа. Сам Рукавишников ни в чем не сознавался, говорил, что это все кто-то подстроил: деньги не брал, девушку пальцем не трогал, машину не поджигал.
– Какую машину?
– А я не сказала? Тело Михаила нашли сгоревшим в его машине, одни ботинки уцелели. Он поехал в Дупленку, в филиал «Коопторга», чтобы убедить Рукавишникова вернуть деньги в кассу. Так свидетели из магазина показали: утром Рукавишников уехал на казенной машине, а в обед Михаил – на своей легковой. Вот по дороге они и встретились. Что меж ними вышло, неизвестно, только Рукавишников живехонек вернулся, а от Михаила – одни ботинки уцелели.
– И как же его поймали? Он, наверное, в бега кинулся?
– Нет, дома был, с родителями.
– Ну и ну! Может, убийцей вообще был какой-нибудь бандит, беглый заключенный, который убил Михаила, а Рукавишников ни сном, ни духом не знал про это.