– Так ведь он еще раньше свою девушку убил, хоть и нечаянно, а потом деньги украл, чтобы сбежать. Она ему письма писала, требовала, чтобы женился, не вздумал увиливать, он ее убил, в казенной машине вывез и на дороге в сугробе спрятал.
– Стоп, тетя Катя! В каком сугробе?
– По той же дороге на Дупленку. Там есть место такое, глухое, безлюдное. Когда обгоревшую машину с телом нашли, стали вдоль дороги прочесывать, наткнулись на нее, а так бы неизвестно, когда и кто нашел бы. А как стали машину проверять, нашли в кузове следы крови и сережку ее. А в магазине в столе – письмо, за ящик завалилось.
– Ужас какой! Что же он так не хотел жениться на бедной девушке, она что, такая страшная была?
– Вроде нет, но он заявление уже с другой подал. Эту его невесту все наши запомнили. Красивая девушка. Она на суде все время была, сидела тихо, как мышка, рядом с родителями Рукавишникова. А когда приговор огласили, она как окаменела лицом, встала и пошла из зала. Он ей кричал: «Аля! Я не виноват!» А она не оглянулась. Мне Вася об этом рассказывал, он-то ни одного раза не пропустил, ведь это убийцу его брата судили.
– Все равно, тетя Катя, не пойму, зачем Вы эту историю рассказываете?
– Марина, этот сват на фотографии на Михаила похож, у него такая же родинка была. И возраст сходится: пятьдесят семь.
– Что?! Из-за такой ерунды Вы ночами не спите, меня из Москвы зазываете? Фотография ничего не значит! Меня, например, здесь вообще трудно узнать, а Маша стала рыжая. А я уж думала, правда, что-то серьезное. Тетя Катя, успокойтесь, тридцать лет прошло! Откуда Вы знаете, как бы выглядел Михаил через тридцать лет?
– Марина, ты не думай, что я ненормальная. У нас после того пожара, когда мы, в чем были, ночью на улицу выскочили, не осталась фотографий. Но наша свадебная сохранилась в альбоме у тети Ани, твоей бабушки. Вот, я приготовила тебе для сравнения. Смотри, похож?
Катя приложила к журнальной странице черно-белое свадебное фото из ЗАГСа. Мужчина рядом с женихом был удивительно похож на свата Галины Леонидовны. «И возраст примерно одинаковый».
– Это отец Михаила и дяди Васи?
– Да, Василий Данилович. И Вася тоже считает, что очень сильное сходство, – она показала рукой наверх, как бы призывая работающего на крыше мужа в свидетели, и в ответ за окном пролетел ком снега.
Марина сравнивала снимки и не могла не согласиться:
– Да, похож. Мне кажется, что и дядя Вася тоже на отца похож, но не сильно.
– Да, это как-то с возрастом стало проявляться, а раньше Вася был вылитая мать: рост средний, волосы русые, лицо широкое, простое. Но всегда было видно, что они с Михаилом – братья. Хотя Михаил был красавчик, высокий, черненький, нос такой точеный. И по женской части – ходок. Только мне всегда Вася больше нравился: добрый, надежный, работящий.
– А где мать?
– Да вот она.
– Какая-то она сильно старая.
– Болела она тогда сильно. Для матери был один свет в оконце – Михаил. Она очень по Михаилу тосковала, все во сне его видела, сердце у нее и не выдержало. Только-только дала нам свадьбу справить – и умерла. Внука не дождалась. А свекор мой стал сильно выпивать. При Васе еще крепился, а как он уедет – пил. Да еще и курил в постели. А мы жили, я говорила, в одном доме, на две половины разделенном, соседями были. С самой свадьбы мы к маме моей пошли жить. Вася и то говорил: «У тети Таси характер лучше». А уж с маленьким Петей мне тем более было удобно при маме. Но ходила к свекру проведать, прибраться, да еду носила. А еще Зина Марченко его проведала, какая-то дальняя родня, наискосок через дорогу жила.
В ту ночь Вася в поездке был, а Василий Данилович, видно, опять выпил, курил в постели, да и заснул. Мы проснулись, от шума и жара, когда крыша уже горела. Я Петю в одеяло завернула, сама сунула ноги в валенки – и в дверь. На улице – мороз, декабрь месяц. Мама похватала что-то с вешалки, сумочку с документами, что над кроватью висела. Может, на полминутки всего задержалась, а уж крыша затрещала. Я криком кричу: «Мама, мамочка, выходи!» Успела, выскочила. Свекра мы, понятное дело, спасти не могли. Пока пожарные приехали, соседи одни свои дома и заборы поливали, а наш домик высоким костром горел. В жизни не забуду этот пожар! До сих пор одна спать боюсь, всегда ночью снится, вскакиваю и иду проверять, не горит ли где-нибудь.
До утра у соседей перекантовались. Хоть паспорта при нас остались, да метрика Петина. Денег в сумке почти не было, кошелек с мелочью, остальные деньги сгорели в шифоньере. А пальто мама вытащила мое старое со школы, я в нем в уборную бегала, да еще ухватила Васину фуфайку. Вот с этим добром, в чужой одежде да с Петей маленьким в одеяле мы к тете Ане и приехали. Обняла она нас и заплакала. «Чего добра жалеть, главное, сами живы».