– Ты меня, Севыч, прости, что я вынужден такие вещи говорить при посторонних. Келль сказала, что твоя сестра запросто водит к себе в постель ребят из кафе «Бродячая собака». Я. право, даже не знаю, ходит ли она туда.
– Ходит! – сквозь зубы процедил Грачёв. – Прямо-таки не вылезает. Гений непризнанный, мать её!..
Кулаки его с хрустом сжались, щека задёргалась.
Горбовский поспешил вступиться:
– Севка, спокойнее, не хипишись!
– Я ещё раз прошу прощения. – Андрей снова сунул сигарету в рот. Он выглядел непривычно сконфуженным, поникшим. – Ювелир подложил к ней своего человека. И тот, валяясь на тахте с Дарьей, сделал запись через некапитальную стену. Может быть, Нора врала? С неё станется, так что особенно не заводись. Это может быть провокация.
– Это – не провокация! – Грачёв усмехнулся так, что всем стало не по себе. – В данном случае я племяннице Уссера верю. Я её убил, но, к сожалению, не смогу то же сделать с Дашкой…
– Севыч, не зверей! – Озирский, забыв о том, что ему нельзя двигаться, обеими руками схватил друга за плечи. – Я вижу, что ты уже невменяемый. Я бы ни за что не сказал об этом, касайся дело только тебя и меня. Кстати, я хочу продолжить…
– Сколько мужиков-то было у Дашки? Элеонора не уточняла? – Грачёв дрожащими руками разорвал пачку «Салема», и сигареты просыпались на палас.
– Севка, прекрати, ты безумен! – Андрей спустил ноги на пол. Захар и Тим бросились укладывать его обратно.
Филипп же тихо сказал Грачёву:
– Бог мой, как же я тебя понимаю!..
– Докурилась, кобыла, дошлялась по ночам в кабаки! – Кривая усмешка так и приклеилась к сведённым судорогой губам Всеволода. – Мама Лара святая женщина, она же умрёт на месте! Это где же видано, чтобы здоровая девка, метр семьдесят ростом, ни к чему в доме пальцем не прикасалась? Я и матери её, и бабке говорил, чтобы у Дашки хоть какие-то обязанности в семье были…
Грачёв вскочил со стула. Подошёл к трёхстворчатому окну. За стеклом разливалось пасмурное осеннее утро. И тоже летали чайки.
– Ведь даже шмотки свои не постирает… Ах, она ручки испортит! Ах, она – наша надежда! Она и так, бедненькая, устаёт. Сиротка несчастная, у неё нет отца, так пусть погуляет. Когда он был жив, Дашка по струнке ходила. Теперь распоясалась, и сиротство для неё, как блаженство. Косметика вся из коммерческого, а сама копейки в дом не принесла. Мать с бабкой ласточке своей то и дело деньги дают на всякую ерунду. От переутомления начала бандитов постель водить… – Всеволод прижался лбом к стеклу, будто хотел его выдавить. – Вы как хотите, а я её прикончу, лярву!
– Не вздумай! – Андрей, зная друга, всерьёз воспринял угрозу. – Не стоит того эта история. Ну, с кем не бывает? Ошибки молодости, и только. Она же не специально его привела.
– Ещё бы специально! – прорычал Грачёв. – Тогда бы я даже тебя не послушал! Но как можно простить её после всего, что с тобой приключилось? Конечно, ты можешь ей грех отпустить – твоё право. Претерпев муки, ты проявишь благородство и спустишь всё на тормозах. Но если бы кто-то из нас тогда назвал Филиппа по имени? Тогда им с Тимом тоже была бы хана. И их семьям, между прочим, а там двое детей. Кроме того, сам факт наличия уссеровского шпика в постели моей сестры о чём-то говорит? Нет, даже не моей, а сестры Михаила Ружецкого! Дочери самого Сириуса! Уссер проиграл ему в восемьдесят шестом, а сейчас победил. Именно так я это и воспринимаю. Да вся «малина» Питера будет на меня теперь пальцами показывать. Имя этого парня Элеонора не назвала?
– Нет, к сожалению.
Озирский очень переживал и не знал, куда девать глаза, руки. Кроме того, изнутри его тело сжигал жар, и на лбу то и дело выступала быстро высыхающая испарина. Забинтованной ладонью Андрей прижимал к груди повязку и с трудом сдерживал кашель.
– Тогда я это узнаю. – Филипп вынул блокнот. – А пока не мешало бы накоротке вот с этим ознакомиться. Андрей, ты и вправду ничего не слышал? Ни выстрелов, ни криков? Да там так вороны орали, что мёртвого подняли бы…
