Больше записей не было. Филипп поднял голову, хотел что-то сказать и не смог. Его челюсти сжались, будто он попробовал собственного зелья. Пот тёк по лицу, капал с подбородка на мелованный лист блокнота, испещрённый красивым женским почерком с завитушками. В отличие от прочих медиков, Элеонора писала разборчиво.
– Андрей… – Готтхильф проглотил слюну. – Ты всё рассказал? Ничего не утаил?
– До главного я так и не могу добраться – вы всё время меня сбиваете с мысли. – Андрей завернулся в одеяло. Его трясло, и на щеках расплывались малиновые пятна.
Захар заметил это и решительно встал со стула.
– Сейчас же звоню в «скорую»! Андрей, ты можешь хоть разорваться, но я вынужден сделать это. Совсем с ума сошёл – такое скрывать! Чего она тебе наколола, неизвестно…
– Захар, мне не хочется объясняться под протокол. По крайней мере, в ближайшее время. Тем более что дело связано с массовым убийством, поджогом дома и всем таким прочим. Если бы меня избавили от дачи показаний, то я, возможно, согласился бы ехать в больницу.
– Ты имеешь право попросить не возбуждать уголовное дело. Тем более что все виновные уже погибли. А кто их прикончил, ты, находясь без памяти, не видел. Ответчиков нет в живых, а потому допрашивать тебя так уж срочно никто не станет. – Горбовский высунулся в коридорчик. – Ликушка, солнышко, дай телефон. Минутку, – он повернулся к своим гостям. – Если Сысой, мой младший, к себе не утащил, жена сейчас принесёт.
– Так что же у тебя осталось главное? – напомнил Грачёв, подсаживаясь к Озирскому.
Филипп уже стоял, расстегнув ворот чёрного, с серебром, кителя, и читал другие записи Элеоноры Келль, относящиеся к Андрею. От аккуратных строчек, изобилующих медицинской терминологией, веяло тёмным ужасом.
– Али Мамедов предупредил, что, если я не признаюсь, буду отправлен в какую-то лабораторию, в область. Там, по его словам, Элеонора с компанией проводили эксперименты на живых людях. Все препараты, синтезируемые подпольно, они считают нужным испытывать на «брёвнах». Так называются подопытные люди на японском спецжаргоне. Немцы называли их «мышами».
– Да что ты говоришь?! – Захар застыл с телефонным аппаратом в руках. – Ты не перепутал? Это точно?
– Точно. – Андрей потерял последние силы и теперь лежал пластом. – Я только под твоё честное слово соглашаюсь ехать в больницу. А там я никаких показаний не дам, слышишь? И всех вас попрошу никому лишнего не рассказывать.
– Уж как-нибудь, – проворчал Филипп. – Пожалуйста, Захар Сысоевич, что творится в наше время! Вам бы не старых мундиров бояться, а новых врачей-убийц!
– Прямо голова разрывается. – Горбовский потёр лоб ладонью. – Андрюш, что же это за опыты на людях? И ведь даже нигде не промелькнуло ни разу…
– Потому, что оттуда не было выхода, – объяснил Озирский. – А с Норой работали только доверенные люди. Мамедов сказал, что разные препараты, в том числе и «Г», вводят людям, неизвестно как туда попавшимся. Вероятно, кто-то из потеряшек может там отыскаться. Мамедов хвастался, что материала у Норы предостаточно. Люди сейчас пропадают пачками, и никто их толком не ищет…
Андрей слабо поморщился, и Тим наклонился к нему.
– Голова болит?
– Да, что-то сильно вдруг застучало.
– Вызывайте врача! – Филипп сжал губы, чтобы не сорваться на крик. – У нас с Тимом ещё куча дел, так что мы откланяемся. Насчёт лаборатории в области я постараюсь выяснить в самое ближайшее время. Через два часа или чуть позже сообщу результаты.
– Чёрт, как громко шуршат шаги по полу! – Озирский прикрыл ладонью воспалённые глаза. – Никогда раньше не подозревал, что это так мучительно.
– Менингеальный синдром, – сразу же определил Филипп. – Поезжай немедленно в больницу. Тебя тошнит, я вижу? Ничего, пройдёт! Моя терапия, как правило, помогает. Пусть тебя обследуют, подержат под капельницей, если надо. И всё будет о'кей. А мы побежали – время не ждёт!
– Захар Сысоевич, думаю, что этим делом надо плотно заняться, – Всеволод указал на блокнот. – Филипп, разреши, я возьму его себе. Надо бы затребовать сведения по всем бесследно исчезнувшим людям. Особенно в тех случаях, когда имеется подозрение на убийство, а труп не найден. Саламатины, Исаева, возможно, ещё кто-то. Очень может быть…
Горбовский тем временем уже нажимал кнопки на аппарате, а Всеволод листал блокнот. Перед его глазами прыгали чёткие, без единой помарки, строчки. Он словно опять стрелял в эту страшную женщину с прекрасным лицом Мадонны, и никак не мог её совсем прикончить.
– Филипп, ты глянь, как будто в поликлинике писала! «Ожог 3–4 степени. От двух до пяти процентов поверхности кожи. Частичное обугливание тканей. Поражённая поверхность слегка влажная, рыхлая клетчатка в зоне ожога и по периферии, отёчна. Резкое расширение зрачков. Учащение пульса до 100 ударов в минуту, хорошее наполнение. Дыхание частое и поверхностное. АД после кратковременного повышения в норме. Слабое подёргивание нижнего правого века. Видимой реакции на боль нет при сохраняющейся восприимчивости. Двухстороннее кровотечение из носа. Прекратилось через пять минут…»
Захар отвернулся от телефона.
