– Кто б забрал у меня эту жизнь! – вдруг с невыразимой болью крикнула Наталья. – Провались она пропадом! Квартира, машина, это, – она подергала себя за колье и серьги, – ещё не всё, что человеку нужно. А грех давний, долг на мне камнем висит, и не отделаться от него никогда. Я уж и в церкви ходила, и с батюшками говорила, и монахинями в Пюхтице – ничего не помогает. Хочу хоть на Рождество в Палестину съездить. Может, кто-то там дело посоветует. В Москве, месяц назад, сразу после путча, меня к одному очень известному магу на приём привели. Так он сказал, что вину мою только искуплением снять можно. А как, где искупить – не знает. Просто так просить прощения можно в пустяковых случаях. А мой грех – один из самых тяжких. Страшную вещь он сказал – такое только кровью смывают…
– Ну, Фея, ты и завела на радостях! – ухмыльнулся Лобанов. – Тебе, наверное, проблеваться надо. Было – и было, а потом прошло. Все равно назад его не вернёшь. И чего вы, бабы, только о мужиках плачетесь, будто других скорбей нету?
– А это и есть моя главная скорбь!
Наталья с вызовом прищурила свои прекрасные карие глаза. Всегдашняя лёгкая улыбка пропала с её уст, и лицо выглядело напряжённым, злым.
– Андрей был задвинут на своих лошадях, на трюках и карате. Баба ему была нужна только для постели, а так он меня почти не замечал. Я сидела дома одна, как собака. Думала, ребёнком займусь – не сбылось. Да, завела себе любовника! Просто с горя, потому что муж мой приползал поздно вечером, весь вымотанный тренировками и съёмками. Он ведь жуткий эгоист, все мысли только себе. Нет бы поговорить, утешить, пообещать, что всё будет хорошо. Нет, все должны только вокруг него вертеться, как вокруг Солнца. Короче, залетела я снова, а сама не знаю, от кого из них. Фирмач тогда у меня был уже, иностранец. А тут Андрей возьми да позвоночник сломай! Конечно, я в шоке была, даже плохо помню, как решилась на аборт. Главное, думала, всё разом оборвать, не упустить шанс. Озирский и здоровый-то был ещё тот фрукт, а больной и вовсе, как я думала, в могилу меня загонит. Врачи никаких шансов ему не давали. Кто же знал, что он такой упрямый? Другие-то каскадёры, когда травмы получали, часто спивались, катились по наклонной. Кое-кто и руки на себя наложил. Думаю, что без Ленки, царствие ей небесное, и тут так же было бы. Что ж, я рада, что она двоих детей Андрею родила. А я вот и одного не сумела…
– И чего ты воешь до сих пор? – грубо спросил Лобанов, опрокидывая в себя энную стопку водки. – Вы оба живы и здоровы. Молодые ещё, найдёте себе утеху. Поглядела бы с моё на горе людское, чтобы каждый день – одни покойники, по-другому бы запела. Хорошо тут у тебя! – Матвей оглядел банкетный зал отеля. – Не моя контора с ломаной мебелью! Зажралась ты тут, Фея!
– Не понять тебе, полену, – всё тем же безжизненным голосом ответила Наталья. – Это надо женскую, тонкую душу иметь. Я всё вспоминаю, как пришла в больницу, в Куйбышевскую, документы на развод подписывать. Андрей на меня так грустно посмотрел, а потом подписал. Не выругал, не ударил. Не в его это характере, чтобы таким смиренным быть. Думала, матом покроет при всех…
– И не мешало бы, – заметил Лобанов. – Он, наверное, слабый был после операции. Под наркозом всё иначе видишь.
– Так что мне делать-то, ребята? – Наталья тоже выпила водки, не закусывая. – Как мне поступить?
– В монастырь иди, – махнул рукой Матвей. – Там грехи замолишь.
– Ну тебя, я серьёзно! – Фея спрятала мокрый платочек в ридикюль.
– И я серьёзно! Если гложет червь, разговорами его не вытравишь. Мне вон тоже перед сыном стыдно, а высказать ему это не могу. И бросить дело тоже никто мне не позволит. Взял бы сына домой, а кто заниматься с ним будет? Нинка покойная часто снится, особенно к дождю. И все глядит на меня с укором, всё глядит. Я б даже и в монастырь скрылся, так ведь Ювелир и там меня сыщет…
Матвей вспоминал всё это, пока ехал до Гаврской. Вряд ли Наталья успела позабыть о тех разговорах – было всё три дня назад. Вот теперь и поглядим, как ты любишь Озирского, когда ему небо с овчинку покажется! Правильно тот колдун сказал – только искупить тяжкий грех можно, и кровью очиститься.
Матвей уже привык к мысли о неизбежном самоубийстве. Он хотел умереть в одиночестве, где-нибудь в лесу, чтобы враги не издевались над ним в последнюю минуту. И после не волокли бы труп за ноги по земле, и не прыгала бы голова по корням, оставляя мокрый тёмный след, стукаясь затылком о землю. Лобанов пришёл к этому решению и теперь оберегал его ревниво, зорко, отчаянно. Он боялся, что не доедет до Натали, и какой-нибудь самосвал врежется в его машину, размазав кишки по металлу.
Одежда прилипла к телу от страха и жары. Несмотря на рано сгустившиеся сумерки, из-под земли парило. Объезжая сосны, Матвей всё-таки подрулил к двенадцатиэтажному дому, где жила Наталья. Эх, знать бы три дня назад, спросил бы код! А так придётся ждать здешнего жильца, чтобы открыл дверь и впустил. Святое ведь дело, хоть бы повезло сейчас, и Фея была дома!
