– Тогда, возможно, это управляющий имением (предполагаю, что растратчик), или какой-то ловкий проходимец, который втёрся в доверие к даме ради своих корыстных целей? – предположил Петруша.
– Сначала я перескажу тебе, всё, что запомнил из беседы с Новосильцевой, а ты послушай и попробуй сделать выводы.
И Шарлемань продолжил, стараясь не пропустить сколько-нибудь значимых деталей.
Пётр выслушал рассказ Иосифа Ивановича, не перебивая. Затем задумчиво потрогал гладко бритый подбородок…
– Да, всё как будто бы неплохо сходится. Однако же – духовное лицо…
– Известно, что Анна Орлова-Чесменская отправилась жить в монастырь как раз по совершению паломничества. Он сам её на это и благословил. Теперь паломница с ним и душой и капиталами. Конечно, жертвовать на монастырь похвально. Но лишних капиталов, как известно, не бывает. Я думаю, что от её кузины он ожидал того же… Но Новосильцева надежд не оправдала, и своего наставника, к его несчастью, недопоняла…
– Да, этот отче Фотий – тот ещё субъект! Но вы, признаться, тоже хороши, ежели знали и молчали.
– Я, Петенька, думал, что как-нибудь всё обойдётся. Что осознав тщету своих усилий, он успокоится… Но более всего боялся ошибиться…
Подозревал-то я его давно, пусть и с большой опаской… Подумал сразу, как услышал про старую историю с кадетским корпусом. Что ныне преподобный в Петербурге нежеланный гость…
– Вот потому он вам и не представился, а объяснил причину своего инкогнито примерно в том же духе. И здесь, в столице отче обретается негласно.
– Сочувствующие у него, конечно, есть. Я думаю, что их не мало – и во влиятельных кругах, и в высшем свете. Ведь преподобный Фотий – «старец», принявший страдания за веру. Такие свою публику всегда имеют.
Пётр утвердительно кивнул.
– Дело известное. Это в России ещё от протопопа Аввакума повелось. У нас страдальцев и великомучеников любят. Каждому сыщется толпа поклонниц, готовых ноги омывать – горючими слезами и елеем.
– Да, кстати, о поклонницах. Я голову себе ломал, не мог понять, что связывает отче Фотия с купцом. И кто мог надавить на самого Сапожникова по просьбе преподобного. А на поверку оказалось всё и вовсе просто.
Здесь Шарлемань немного помолчал, поморщился – с досады, и от ноющих ожогов.
– Возьмём ту же известную историю сестёр Орловых… Пожалуй, что и этого примера будет вполне достаточно.
Пётр усмехнулся понимающе, и тут же постарался усадить Иосифа Ивановича поудобнее. Тот, облокотившись на подушки, уверенно продолжил:
– Так что насчёт воздействия на дамскую натуру наш преподобный пребольшой специалист. Сапожникова Пелагея Ивановна, особа легковерная. Такую впечатлить не сложно, а уж умеючи… Муж, вероятно, всем её капризам потакает. Вот вам и ниточка!
– Да ниточка, поди, с морской канат. Теперь бы знать, что с этим делать…
– Я думаю, при нашем небогатом выборе, начнём мы вот с чего.
К концу того же дня было составлено и вручено означенному адресату (конечно, не без расторопного Петра) занятное письмо:
«Милостивая государыня Екатерина Владимировна!
Позволив себе дерзость обеспокоить Вас посланием, я вынужденно обращаюсь с просьбой. Прошу поверить в то, что обстоятельства, подвигшие меня писать, весьма серьёзны. По получении ответа, я обещаю дать подробнейшие объяснения. Теперь могу сказать одно – вопрос прямо касается нашего дела. Молю Вас срочно написать сестре, графине Анне Алексеевне, дабы узнать, не покидал ли преподобный Фотий святой обители за две последние недели. Ответа ожидаю с нетерпением.
Ваш преданный слуга Иосиф Шарлемань.»
Отец Михаила, граф Фёдор Григорьевич, был по натуре человеком беззаботным и весёлым. Лёгкость характера графа послужила причиной тому, что Михаил уродился бастардом, а говоря по-русски – байстрюком, таким же, как и остальные дети в отцовском доме. Фёдор Григорьевич прижил своих отпрысков от двух матерей – и ни с одной из своих Дульсиней не венчался. Граф обожал вольную жизнь, не пропускал красивых женщин и был из тех, людей, которые живут одной минутой. Именно так Фёдор Григорьевич и жил, долгое время не имея собственного дома, и поочерёдно гостил у своих братьев – Алексея и Владимира. Однако, обзаведясь потомством, наш граф остепенился. Вскорости он обзавёлся-таки собственным гнездом, точнее – внушительным дворцом, который выстроил на берегу Москва-реки, а после обустроил подмосковное имение, чудесную усадьбу «Нерастанное», неподалёку от имения брата Владимира – «Отрады». Бывало, братья, собравшись вместе, да взяв с собой племянников устраивали, ради забавы, охоту на зайцев. В те времена все они чувствовали себя одной большой и дружной семьёй, достойными наследниками славных предков.
