Которы правдой украшались,
Не знали в жизни горьких дней.»
Звали поэта, как и его самого – Михаилом. Михаилом Херасковым. Вскоре Миша знал на память многие его стихи…
«Не будь породой здесь тщеславен,
Ни пышностью своих чинов,
У нас и царь со всеми равен,
И нет ласкающих рабов.
Сердец, масонских не прельщает
Ни самый блеск земных царей,
Нас добродетель украшает
Превыше гордых всех властей!
Не славь высокую породу,
Коль нет рассудка, ни наук;
Какая польза в том народу,
Что ты мужей великих внук?» ( стихи Хераскова – прим.)
Поэт, будучи Мише совершенно незнакомым, как будто понимал его… В том оказалось более самообмана.
Екатерина Владимировна Новосильцева за ограниченный отрезок времени успела дважды испытать немаленькое удивление…
Так, поначалу пожилая дама была серьёзно озадачена вручённым ей письмом от Шарлеманя. Она пыталась, в поисках ответа, припомнить всю последнюю беседу с ним – и внятного ответа не нашлось. Но, не единожды доверив Шарлеманю сокровенное, она решила доверяться до конца. И, не откладывая, Екатерина Владимировна составила послание графине, распорядившись о его незамедлительной отправке.
А следующим утром ей доложили о приходе двух нежданных визитёров. Нежданных, но не слишком неприятных… С этой весьма своеобразной парой она была знакома ранее – давным-давно.
– Просите.
Княгиня Серафима Фёдоровна за годы заметно сдала, хотя отчаянно старалась молодиться – и это придавало её облику какую-то печальную комичность. Сам князь ещё сильнее поседел, да располнел – но в целом был почти таким же – с неунывающей лукавой миной, всегда готовый на любую каверзу… Когда-то он, из-за своих дурных пристрастий имел сомнительную славу. Теперь, с годами, Лаховской остепенился, словно в награду за долготерпение жены.
– Екатерина Владимировна! Здравствуйте, душенька!
Княгиня быстрыми шагами приблизилась, чтобы прижаться напудренной щекой к её щеке. Князь церемонно наклонился к ручке. Затем гости присели, а хозяйка, дав наскоро распоряжение горничной, устроилась на маленькой софе напротив них. Не слишком утруждаясь на привычные для случая любезности, князь Пётр Александрович сказал:
– Не скрою, был изрядно удивлён вашим внезапным появлением в Петербурге. Давно вы нас не навещали.
– Да ведь нас с князюшкой так и не навестили. – Серафима Фёдоровна взмахнула с укоризной маленькой рукой. – А мы, отчаявшись дождаться, сами нагрянули, когда услышали о вашем появлении в столице.
Хозяйка, выслушав, кивнула с ласковой улыбкой. Потом заметила:
– Я, право, думала – меня уже не вспомнят… Неужто в Петербурге нет новостей важней визита старой дамы? Столица, стало быть, теперь не та… Да неужели здесь невесело?
– В столице нынче суетно. А что касательно веселья… – Князь призадумался. – Веселье вроде то же – балы и маскерады, однако прежнего размаха больше нет. А лёгкость, вкус, изысканность – всё то былое упоенье жизнью, будто совсем уходит.
– Вы рассуждаете, как судят старики! – княгиня Серафима Фёдоровна вскинула было с возмущеньем подбородок, блеснула влажными глазами… Ну а потом вздохнула с обречённостью и успокоилась.
– А, впрочем, наше общество теперь не то. В нём нет и следа от былой безмятежности… – Княгиня без намёка на кокетства слегка закусила губу. – Признаюсь – временами меня тянет вспомнить прошлое. Перечитать старые письма, перелистать альбомы… Коснуться сломанного веера в укромном сундуке. Мы были безмятежны и легки… как бабочки.
– От безмятежности решили разыграть мятежность, – заметил князь, поморщившись. – Понтёр был шулером, каре – дурным раскладом. Вся безмятежность кончилась смятежностью – кого-то смяло, а иных смелО. Простите, неудачно скаламбурил. – Он виновато улыбнулся. – Я ведь, голубушка, давно не тот. Был весел и остёр, а стал брюзглив, да желчен.
Беседа ушла из весёлого русла. Екатерина Владимировна, заглядывая старому приятелю в глаза, накрыла его пухлую ладонь своей рукой.
– Все мы немало настрадались.
И встретила его ответный взгляд.
Тут, несколько некстати, подали кофейник, принесли пирожные и фрукты. Для князя подали ещё и запотевший маленький графин. За паузой все трое немного успокоились. Княгиня Лаховская отважилась продолжить светский разговор и обратилась к Новосильцевой с улыбкой.
– А что графиня Анна Алексеевна? Здорова ли? Я слышала, она вполне довольна жизнью при монастыре. Надеюсь, ей теперь не слишком одиноко.
– Аннет здорова и живёт спокойно. Затворничество ей совсем не в тягость, к тому же с ней рядом её духовник. Нет, думаю она не одинока.
Князь пригубил наливки и, недопив, отставил в сторону.
– Графиня, по своей натуре, сильный человек. А я, признаюсь, слаб. Ведь я так и не пережил потери друга.
На это Екатерина Владимировна понимающе кивнула.
– Все знают, что ваш друг погиб героем.
