Вернулся от Раевского уже вконец расстроенным. Потом нахлынувшие радостные хлопоты с женитьбой как будто отвлекли его. Но оказалось – ненадолго. Всё то, сомнительное, тягостное, так и нерешённое, вернулось, да и накрыло Михаила с головой. Зыбкость и неопределённость состояния внушало ему беспокойство и тревогу. Он был уже лишён возможности как прежде безмерно наслаждаться счастьем в новом своём семействе.
Участливые осторожные расспросы Кати раздражали, усиливая ощущение душевной неустроенности. Ночами, выждав, чтобы Катенька заснула, Орлов всё чаще уходил в свой кабинет, много курил. Обдумывал слова Раевского, сказанные старым генералом на прощание, уже в саду. В тот день отец невесты сам проводил его до экипажа. Как ни старался Михаил тогда не слушать старика – ан нет! Услышал, и запомнил, и запало!
«Подумайте, голубчик, с кем вы пытаетесь лезть на рожон. И кто они такие, окружающие вас? Ежели не негодяи, то глупцы. А то ведь и глупцы, и негодяи. Ну-ка, скажите, сколько между них таких, как вы – при эполетах, выслуженных доблестью и кровью? А? То-то же! Всё больше мелочь праздная, да неудачники, задумавшие невесть что. Наполеончики, алкающие власти! И не дай бог, пустить таких во власть – Европа этакие кренделя знавала. Как же! Дантоны, Робеспьеры, да Мараты! Вот вам пример! Чем завершилась катавасия сия? Молчите? Так я скажу! Кровь и собачья свара – загрызли самоё себя…
А что хотите возразить – всё знаю. Да, есть среди них и достойные честные люди. Не спорю, есть – такие же, как вы – прельщённые высокопарной болтовнёй. Бредом о будущем Отечества. О вынужденной жертве!»
Старик закашлялся сухо и хрипло. Остановился. Взял Михаила доверительно за локоть. Сказал, почти что на ухо, да так, что Михаил невольно вздрогнул: «Как только вы не понимаете, голубчик, что в жертву наперво приготовляют вас!»
К коляске оба подошли в молчании. Однако, уже перед самым экипажем, Раевский неожиданно закончил: «Сообщество людей тщеславных и лукавых есть не товарищество, поверьте мне, а заговор. А заговорщики дружбы не знают. Они самих себя уже подозревают и боятся.»
Сам Николай Николаевич к этой теме при встречах с зятем более не возвращался. Но сказанного им тогда было достаточно.
Михаил счёл разумным дождаться московского съезда. Там, выждав подходящего момента, он выразил желание обратиться с речью. Собравшиеся предвкушали его выступление с интересом. Но оказалось, что подобных заявлений в то время не ожидал никто.
Взмахнув рукой, оратор предложил готовиться к военному перевороту. Причём – немедля! Для этого создать организацию огромного масштаба! Для полной дезориентации правительства открыть на собранные средства типографию, в целях печатания фальшивых ассигнаций. И прочее…
Среди собравшихся установилась гробовая тишина. Михаил Фёдорович кончил речь, залпом опустошил стакан воды. Немного подождал… Усмешки, ёрзания, демонстративные и сдержанные вздохи. Известные своим былым бесстрашием радикалы только смущённо прятали глаза.
Не встретивши в товарищах сочувствия и понимания, разочарованный, он объявил, что вынужденно порывает с Обществом…
Однако, выпрыгнув на всём скаку с повозки, так чтобы без единой ссадины, нельзя – бывает, что и руки поломаешь. Дальнейшее всё это полностью и подтвердило. Так, следствием его скандального ухода, стал чей-то неподписанный донос. Немедленно был учреждён надзор за экцентричным генералом, как за неблагонадёжным. Начавшиеся неприятности усилились, когда в его дивизии внезапно взбунтовался полк. Полковник тут же обвинил дивизионного командующего в ослаблении дисциплины, пришёлся к месту и его приказ о запрещении наказывать солдат… Михаила, без серьёзных разбирательств, сняли с должности.
Он, с молодой женой и первенцем – сыном Николенькой, отправился на жительство в Москву. В Москве застанет Михаила Фёдоровича и уходящий 1825 год.
…А в это время, в Петербурге, в лейб-гвардии Егерского полка, нёс службу некий честный подпоручик. А звали подпоручика Яков Иванович Ростовцев.
Наутро Иосифу Ивановичу Шарлеманю доставили послание от Новосильцевой. Та отвечала, что по свидетельству графини Анны Алексеевны, его высокопреподобие, Юрьевский отец-игумен Фотий, с начала Великого поста не покидал обители. Архимандрита ежедневно видели на службах в головном соборе, а по субботним и воскресным дням он самолично причащал и исповедовал. При этом Екатерина Владимировна сообщала о своём намерении ближайшим временем заехать к Шарлеманю…
