– И после этого я написал вам… Поймите, подозрение моё имело основание. Подробности! Тот господин прекрасно знал все обстоятельства дел вашего семейства. И все строительные новшества в имении. Историю паломничества… Ну кто, как не наставник, духовник…
Она устало перебила:
– Вам должно было сразу напрямую поговорить со мной.
– Сегодня, по получении от вас ответа, я навестил Сапожникова. Я рассказал ему о неприятностях моих и просил объяснения.
На это Новосильцева отозвалась с явной тревогой в голосе:
– Да, вы не слишком-то предусмотрительны…
– Он меня выслушал. Потом ответил – но уклончиво и, несколько своеобразно…
– Это совсем неудивительно.
Потом, как будто что-то вспомнив, она спросила:
– Скажите-ка мне вот что… Знакомил ли вас господин Сапожников с родственником своим – Ростовцевым, Яковом Ивановичем?
Шарлемань тут же кивнул с готовностью.
– О, да – Яков Иванович присутствовал на завтраке. По окончании трапезы я имел честь играть в бильярд с господином Ростовцевым. И, кстати…
– Что такое?
– Я вспомнил… Яков Иванович сказал тогда весьма философическую фразу. Как он сказал? Я, видите ли, выиграл партию, и он… Он произнёс: «Когда б мы знали наперёд, мсье Шарлемань, в чём состоит подлинный выигрыш и сколько долго суждено оплачивать своё везение…» Тогда я приписал его слова меланхолическому состоянию.
– Нечто подобное я и подозревала. – Екатерина Новосильцева встряхнула головой и попыталась встать.
– Но погодите, умоляю! Кто этот недоброжелатель? И почему он стал преследовать меня?
Она кивнула.
– Кто? Известно кто. Тот, кто последовал за мной. Тот, кто оказался рядом. Тот, кто поймал меня, беспамятную, на руки. Кто же иной? – Она горько вздохнула. – Но зачем? Этот вопрос должно задать ему. А значит, времени у нас не так-то много…
Новосильцева с решительностью поднялась, кивнула и хотела было повернуться к двери. Потом взглянула архитектору в лицо и, с ободряющей улыбкой, произнесла:
– А вы работайте. Не бойтесь и не думайте плохого. Вас более не потревожат.
«Примерно это я уже сегодня слышал».
После чего Екатерина Новосильцева, немедля, попрощалась и ушла.
А к вечеру того же, полного событиями, дня она явилась на квартиру Якова Ростовцева…
Юный Николенька, по молодости лет, не понял, что в тот день произошло…
Зато его отец вернулся из Отрады окрылённым. Теперь он видел смысл своего нынешнего существования с вполне понятной и достижимой целью…
С тех пор Михаил Фёдорович стал частым гостем у кузины. А вскоре взаимоотношения между ними установились трогательные. Каждый из них, знакомый с горечью вины и тяжестью потери, мог верить в непритворное сочувствие и понимание от собеседника… Нередко Михаил возил в Отраду и Николеньку, надеясь, что компания подростка как-нибудь, да развлечёт её. Она вела себя с Николенькой приветливо, и даже ласково, но, соответственно своей натуре, несколько сдержанно. Того было вполне достаточно.
В конфликте, разгоревшемся между владелицей Отрады и графиней Анной Алексеевной, Михаил пытался было поддержать Екатерину Новосильцеву. Вот только мнение его – опального и ссыльного, стоило теперь недорого. При этом надзирающий за ним высокий чин дал Михаилу предписание держаться в стороне, и даже некоторое время не посещать кузину. Выбора не было…
Когда же, выждав установленные сроки, он снова посетил Отраду, то обнаружил пожилую даму в обществе архимандрита новгородского монастыря. Вначале Михаил решил, что отче Фотий старается уладить спор между кузинами. Но вскоре выяснил, что преподобный метит много глубже. И Михаил насторожился не на шутку. Вот тут-то прежний опыт дипломата пришёлся ему очень кстати…
Так, к оступившемуся отставному генералу пришла идея о спасении души его, а с ней возникла и насущная потребность в пути для покаяния. Дабы снискать в трудах богоугодных прощение за прежние грехи свои… И Михаил смиренно попросил архимандрита благословить его и оказать в том вспомоществование… Кузина поддержала его с радостью.
Архимандрит провёл часы в беседах с новообретённым сыном и, убедившись в глубине и твёрдости его желания, (да не найдя приличный повод для отказа), благословил сопровождать сестру Екатерину на предстоящем ей пути паломничества. В московской жандармерии хотя и подивились, но возражать против душеспасительного начинания не стали.
Осень в тот год была, на удивление, долгой и тёплой… И вот, после недолгих сборов, паломники отправились.
Начало путешествия пошло им обоим на пользу. Старинные соборы Костромы, Рязань, засыпанная ворохами листьев и с запахом последних поздних яблок из маленьких усадеб, бессуетные русские монастыри – всё источало умиротворение и благость…
Она сказала, что по возвращении домой, хотела бы опять начать писать, а он был рад приветствовать её желание. Кузина будто потянулась к жизни, к миру. И это обнадёжило.
