Счастью Цанка не было предела. Сидел он между плачущей матерью и смеющейся сестрой, а рядом важно стоял младший брат — Басил. Вокруг крутилась Дихант, она тайком поглядывала на неожиданно вернувшегося мужа, не могла скрыть своего торжества: то плакала, то заливалась смехом, обнажая чуть ли не последние, коренные зубы.
А сам Цанка пытался сохранить строгость, однако это у него не получалось, глаза невольно следовали за маленьким карапузом, бегающим меж людей. Только по возвращении домой узнал он, что Дихант родила ему еще одного мальчика и что шел ему уже третий год, назвали его Гелани. Старшие дети тоже повзрослели, со смущением смотрели на малознакомого мужчину — отца. Дочь — Кутани, с трудом преодолев робость, подталкиваемая матерью, первая подошла к Цанке, слабо обняла сидящего на нарах отца, с непонятными чувствами вдыхала незнакомый запах табака, спиртного и еще чего-то терпкого, даже едкого. Потом, пряча глаза, подошел Дакани.
При всем селе Цанке неудобно было ласкать детей, у чеченцев это не принято. Однако он не мог скрыть своей радости, ласки и нежности к детям, к матери.
Ближе к полуночи остались только близкие родственники. Тихо беседовали, делились новостями, вспоминали не вернувшихся из-под ареста родственников, плакали. Позже остались мать и старший сын одни. Усталый Цанка лег на нары, прикрыл глаза. Керосиновая лампа вяло догорала, то вспыхивала, то гасла. Табарк все суетилась вокруг: с нежностью укрыла легкой простыней длинное, худое тело сына, села у изголовья, со слезами на глазах легонько погладила голову Цанка.
— Как ты изменился — сын мой! Как ты состарился! — тихо шептала она. — Поседел весь… А куда делись твои курчашки?.. Видно, хлебнул ты горя изрядно. Будь прокляты эти гады крысиные, подонки недобитые… Слава Богу, что ты вернулся! Как я страдала… Пять раз в день на каждой молитве Бога о тебе просила…
Цанка раскрыл глаза, слабо улыбнулся, сжал нежно руку матери.
— Видно, из-за этих молитв, мама, я один остался жив из нескольких тысяч людей.
— Слава Богу, слава Богу! Как я счастлива, как я рада, — зарыдала Табарк.
Керосин в лампе кончался, очень вяло вспыхивал, гас и вновь хило озарял маленькую комнату.
— Нана, куда ты положила мой сверток? — вдруг спросил Цанка, вставая.
— Под нарами, — шепнула мать.
— Давай сюда.
Табарк проворно полезла вниз, долго возилась, наконец вылезла, стряхивая пыль, протянула увесистый сверток сыну. Цанка взял бережно в кулак обернутый в грубую ткань пакет, подкинул играючи в руках, улыбнулся.
— Нана, это золото, — радостно сказал он.
— Тихо, не шуми, — взмолилась Табарк, — вижу, что не железо.
— Об этом знаем только ты и я. Больше никто… Понятно? Табарк молча кивнула головой.
— Я сейчас пойду и спрячу этот сверток у себя на хуторе в курятнике, — продолжил шепотом Цанка.
— Может сегодня отдохнешь, сынок, — взмолилась мать.
— Некогда отдыхать… Пойду я.
Когда на востоке забрезжил небосвод, Цанка был в родной хате. По очереди ласкал сияющих детей, не мог налюбоваться ими, целовал всех, особенно младшего. Потом с облегчением скинул с себя все казенные, вонючие одежды, сел в медное большое корыто. Дихант обливала его накануне подогретой и уже успевшей остыть водой, что-то говорила, то плакала, то смеялась, а Цанка, закрыв глаза, наслаждался, чувствовал, как вместе с мыльной пеной и водой стекает вся грязь пережитых страданий и горечей. В один момент он совсем забылся и ему показалось, что его купает Кесирт. Цанка машинально с закрытыми глазами стал искать в темноте ноги любимой, обхватил всей кистью женскую ножку ниже колена, мечтал ощутить упругость рельефной ноги, а сжал дряблую, худосочную икру. Мечтающая о ласках Дихант коленками прижалась к худой спине мужа, как и прежде неумело, с наигранностью и угловатостью в движениях прилипала к любимому. Цанка с трудом отстранился, лег спать. Чуть позже рядом легла жена, всем телом прижимала мужа к стене, дышала в лицо, целовала без вкуса.
В курятнике громко захлопал крыльями петух, протяжно прокукарекал. Дихант засмеялась.
— Ты что там в курятнике делал? — съязвила она.
Цанка глубоко вздохнул, хотел отвернуться от навязчивой жены, однако она не позволила.
— Так что ты там делал? — вновь смеялась Дихант.
— Кур считал, — в тон ей ответил с легкой злобой Цанка. — Так там свой петух есть, он их каждый день считает, и неплохо, — продолжала шутить она, — ты бы лучше пораньше пришел, а то заспалась я…
— Ладно, устал я, спать хочу, — стал отворачиваться он жены Цанка.
— Сегодня спать ты не будешь, — яростно прошипела над ухом Дихант.
