Пред его влажным взором открылось необъятное звездное небо. Долго любовался им Цанка. "Удивительное дело, и на Колыме, и в Индийском океане, и здесь на Кавказе это ночное небо одинаково… Как разнообразен мир на грешной земле, и как однообразно это вечное небо… Это говорит только об одном, что где бы ты не был, жить надо по одному, по-человечески, несмотря на окружающую действительность и реальность… Однако в мире столько противоположных сил, столько соблазна, интереса и слепого азарта, что тяжело удержаться, тяжело оценить трезво реальность, дать четкое определение своим действиям и целям, и при этом не сослаться на объективные обстоятельства, типа большевизм, война, голод, холод, любовь… Последнее самое широкое по смыслу, и самое узкое по результату. Потому что относится это и к Родине, и к матери, и к детям, и так далее, даже к женщинам, а преломляясь через время и судьбы, отражается только в нас самих… Тяжело во всем этом разобраться и понять… Лучше не думать, а не думая можно жить?"
Так размышляя о разном, лежал он очень долго. Наконец все мысли устремились к Кесирт. Цанке показалось, что он явно осязает запах ее сильного, стройного тела, что она здесь, что она вот-вот ляжет рядом и так же, как и прежде, незаметно, по-кошачьи прильнет к нему, согреет тело, душу. В блаженстве он закрыл глаза, забылся, заснул. Сквозь сон он слышал, как умиротворенно пел родник давно знакомую мелодию счастья и покоя.
А перед рассветом на землю легла обильная роса, обдала она холодом тело Цанка, стало ему сыро, морозно. Съежился он весь, свернулся в калачик, было неуютно, противно, шум надвигающейся воды стал его преследовать, ворочался он в ужасе, хотел бежать, не мог, холодный пот выступил на лице и по всему худому телу, и в это время перед ним появился Бушман. Лысина физика отражала форфорито-зеленый цвет, очки блестели, во рту торчали всего четыре прогнивших зуба. Он смеялся с издевкой, манил к себе.
"Ну что, Цанка, добился своего, дополз до дома? И золотишко мое прихватил… Молодец! Умница!.. Я даже не ожидал от тебя такой прыти… Мечтал ты о своем Кавказе, о своем кладбище… Ну и что? Смерть везде одинакова… Думаешь, что тебе повезло?.. Ничуть… Еще не раз пожалеешь… Лучше бы со мной был, доплыл я тогда до берегов Америки… Ха-ха-ха… — разразился он смехом, вонючие слюни выплеснулись из его рта, маленькими капельками полетели в лицо Цанка. — А судьба у нас все равно одна, вот увидишь… Просто ты будешь мучаться больше, а казаться тебе будет, что это и есть жизнь, что это счастье, а кругом дети, родители, родные… Тьфу, — и он сплюнул, и снова полетели в Цанка капельки вонючей мокроты. — Что ты морщишься, чистоплюем стал… Понимаете, гордится тем, что один живой остался, радуется. А радоваться нечему. Жалко мне тебя, дурака… Будешь мучиться, страдать всю жизнь, бороться за эту кошмарную бытность… Послушай меня, бросай всё — пошли… Не хочешь — гад. Бросил меня… Не спал… — злобно шипел в лицо Андрей Моисеевич. — Ну ничего, ты еще много намучишься, прежде чем тебя унесет твой родной родник… Ха-ха-ха… Да-да-да. Вот этот твой родник, твой любимый, твой родной… Все равно у нас одна судьба, и никуда от нее не денешься… Ты понял, Цанка?.. Я жду тебя, и даже скучаю… Родной ты мне… Как я хочу с тобой поговорить, но мне некогда, светает… Мучайся на здоровье… Просто жалко мне тебя… Не забывай меня… Ха-ха-ха… А золотишко ты в землю правильно закопал. Оттуда оно и пришло к нам. От него счастья не жди. Ведь ты помнишь, сколько жизней из-за него погублено… Оказывается, не в золоте дело… Ну ладно, Цанка, прощай ненадолго… Принесет тебя твой родник к нам, хоть и будешь ты плыть всю жизнь против течения. Одна у нас судьба. Одна… Никуда ты от нас не денешься… Ха-ха-ха…"
Цанка весь промок от холодного пота, ему было тяжело, страшно. Наконец он проснулся, вскочил, не мог понять, где он, и вдруг явственно услышал за спиной рев воды. "Потоп" — подумал он и, крича, бросился сквозь чернеющие заросли колючих кустарников.
