На следующий день мечтал Цанка выспаться, понежиться в родной постели. Однако это оказалось невозможным. С раннего утра во двор Арачаевых вновь хлынул народ со всей округи, люди пытались узнать, не видел ли Цанка в далеких краях их родственников — отцов, детей, братьев. Отвечал он всем, что встретил там одного лишь односельчанина Бочаева и что и тот умер от мороза и болезней. Всей правды говорить не мог, наверное боялся. Да и знал, что не было смысла. Здесь, в благодатном краю, люди не могли ощутить всего того ужаса и кошмара. Подробные рассказы и доказательства были лишь словами и слабостью. Все считали, что мужчина должен быть выносливым, терпеливым и внимательным к сородичам.
Вновь и вновь отвечая на вопросы многочисленных гостей из разных сел Чечни и Ингушетии, Цанка невольно вспоминал весь пережитый кошмар, горы трупов, издевательства и унижение, побег и Бушмана. Ему становилось тяжело, больно, он бледнел и впадал в холодную лихорадку от всех этих картин, вырисовывающихся в его памяти.
После захода солнца вместе с Ески и с другими односельчанами пил водку, просил не спрашивал об пережитом. Однако, напившись, сам стал рассказывать некоторые не совсем кошмарные эпизоды. Никто не верил, говорили, что Цанка врет и сильно сгущает краски, что такого беззакония и бесчеловечности быть не может.
Изрядно напившись, Цанка совсем разошелся, при всех стал плакать. Друзья его успокаивали, просили взять себя в руки, меж собой смеялись над его слабостью и слезливой чувствительностью. Поняв, что окружающие — молодые и здоровые люди — его не могут понять, Цанка рассердился, кричал и махал длинными ручищами, материл всех, и в первую очередь Советскую власть и ее лидеров. Тогда все разбежались, кроме двоюродного брата Ески. После этого Цанка успокоился, взял с земли недопитую бутылку водки, сказал спокойно брату, что идет домой спать, а сам тайком направился к роднику.
Лето стояло в зените. Июльская ночь была тихой, темной, безветренной. В воздухе повисла духота. Цанка неровно шел к роднику знакомой дорогой. От вырубок лес кругом поредел, обмельчал, затих. От колхозной фермы доносилась вонь навоза и прогнившего сена, от голода мычали телята, с полей несло дустом и еще каким-то ядом.
Не доходя до родника, Цанка свернул налево, пошел вверх к месту, где когда-то стояла мельница, где жили Хаза и Кесирт. От прежней жизни ничего не осталось, даже мельничные жернова кто-то сумел тайком утащить. "Удивительное дело, — думал Цанка, — когда жили без власти — никто ничего не воровал, а чем строже стали власть и закон, тем больше стали воровать и грабить".
По едва заметной, заросшей тропе спустился к роднику. Вода печально журчала в тесном русле, что-то хотела поведать ему. Цанка разулся, осторожно полез в родник, в пригоршни жадно пил сладкую воду, омывал лицо, руки. Потом подошел к месту, где стояла скамейка Кесирт. Только один обломанный, полусгнивший столбик в аршин высотой торчал из земли, как бы символизируя Цанке все то, что осталось от его прежней жизни, от его печальной любви. Он сел на каменистое дно, отпил несколько раз прямо из горла водку, молчал, о чем-то думал, что-то вспоминал. Потом пил еще и еще, пока не опорожнил всю бутылку. После этого развязно распластался на булыжниках, головой уперся в заросший берег. О чем-то сам с собою говорил, что-то кому-то доказывал, в злобе кидал камни в родник, кричал, звал Кесирт, плакал, обессилев забылся, замолк. Вскоре очнулся, встал в полный рост.
— Кесирт, ты здесь, я вижу тебя… Стой… Я иду, дорогая… Я не дам тебя в обиду, не дам… Успокойся…
Позабыв об обуви, Цанка полез в воду, перешел родник, с трудом взобрался на противоположный берег, подошел к месту, где подглядывал когда-то ночами за купанием девушки, где когда-то впервые ощутил яростное вожделение, нежную любовь, упоение животной страсти, но не смог до конца насладиться, удержать в руках это счастье, это родное, милое существо.
— Кесирт, — тихо сказал он.
Кругом была тишина.
— Кесирт! — чуть громче произнес он.
Что-то в кустах шевельнулось, вновь замерло.
— Кесирт! — уже громко крикнул он, и вновь молчание.
Тогда не выдержал и заорал в полный голос:
— Кесирт!
"Кесирт, Кесирт, — Ирт, — Ирт" — разнеслось долгое эхо по горам.
Где-то рядом завыли волки, в селе жалобно залаяли собаки. О чем-то загадочно, лениво шептал старый родник.
Цанка сел на траву, обхватил руками колени, о чем-то думал, спина его судорожно дергалась — видимо, плакал. Он провел рукой по лысеющей голове, посмотрел вокруг.
— Кесирт, выходи, покажись, хоть на мгновение… Ты, видимо, не узнала меня… Да я постарел, поседел, полысел. Многое пережил, но я тот же Цанка, твой Цанка… Это я, выходи… Ке-си-рт, — крикнул он и упал в высокую густую траву.
