— Ну хорошо, вот вам лист бумаги, ручка, напишите, пожалуйста, за что вас освободили и как вы добирались от Магадана до Дуц-Хоте… Только поподробнее, и с фамилиями и именами встречающихся и содействующих вам.
— Так я писать не умею, — сделал глупую морду Арачаев. — Как это не умеешь? — усмехнулся Федор Ильич, — а чьи это отчеты?
Он подал Цанке написанные им отчеты в бытность председателем колхоза.
— Так это было давно, с тех пор, как вы знаете, мне было не до ручки…
— Ничего, вспомните… Если что, товарищ Муслимов вам поможет, — Белоглазов мотнул головой в сторону чеченца, сидящего за спиной Арачаева, и вышел из кабинета.
Плотно захлопнулась дверь, в кабинете наступила тишина, только большая черная муха стремительно летала под потолком, иногда подлетала к окну, в отчаянье билась о стекло, измучавшись, летела прочь, ища другой выход. "Даже мухам здесь неймется", — подумал Цанка, обернулся к Муслимову. Смуглый, длиннолицый молодой человек противно скрипел пером, выводя какие-то каракули на листке бумаги.
— Здесь можно курить? — спросил Цанка на чеченском.
— Нэт, — ответил Муслимов на русском, не поднимая головы.
Цанка взял перо, обмакнул его в чернильнице, долго тупо смотрел на чистый листок бумаги, думал о чем-то постороннем.
— А о чем писать надо? — вновь обратился он к молодому человеку.
— Вэм Бэлаглазов обясил, пэшите об турмэ, об дорогэ из Могодана в Дуц-Хоте, — с сильным акцентом на ломаном русском языке кое-как ответил Муслимов.
Цанка усмехнулся.
— А ты что, чеченским языком не владеешь?
— Нэт.
— Да, тяжело не владеть никаким языком, — съязвил Арачаев. — А откуда ты родом?
— Из Совэтцкого Союза, — не поднимая глаз, ответил молодой чеченец-чекист.
— Да-а, понятно, — сказал Цанка и приступил к писанине. С трудом, крупным, кривым почерком Цанка заполнил полстраницы. Минут через сорок появился Белоглазов. Взял в руки натужный труд, мотнул недовольно головой, зло усмехнулся.
— Это и всё? — спросил он, садясь на прежнее свое место. — Да, — твердо ответил Цанка.
— Ну густо, не густо… Ну ладно, для начала пойдет… Вот здесь поставьте число, распишитесь.
— А какое сегодня число?
— Десятое июля… Вот здесь, — пальцем показал он место для росписи.
Цанка невольно обратил внимание на этот тонкий, даже изящный, добротно ухоженный палец. Белоглазов перехватил взгляд Арачаева, сам с любовью оглядел свои руки, развел с наслаждением пальцы, стукнул ими по столу легкой барабанной дробью.
— Ну что ж, Арачаев, хорошо… — наступила недолгая тягучая пауза, Белоглазов в упор смотрел на Цанка, как бы пытаясь что-то прочитать в его глазах или просто подавить, сломить, пользуясь своей безграничной властью и возможностями. — Так, а что вы можете сказать о председателе колхоза Паштаеве? Ведь верно, заносчивый, объевшийся человек?
Арачаев только повел плечами, опустил голову.
— Говорят, оскорбил он вас, побил немного, совсем охамел. — делая озабоченный тон, говорил Федор Ильич.
Моментом кровь хлынула в голову Цанка, сжал он невольно кулаки, проглотил слюну, вновь промолчал.
— Так что у вас произошло? — не унимался Белоглазов.
Арачаев глубоко вздохнул, посмотрел искоса в лице чекиста.
— Да так, повздорили чуть… Я был виноват… В тот же день помирились.
Вновь наступила пауза, Федор Ильич барабанил по столу незамысловатую дробь.
— Хорошо… А что вы можете сказать о Шидаеве?
— Мой директор, — мигом ответил Цанка, — хороший человек.
— Да-а, вот видите, вы отвыкли от гражданки, наивны и доверчивы, верите людям, а они о вас такое говорят… Ну, я думаю, вы исправитесь, будете с нами сотрудничать, помогать нам, ограждать себя и родственников от явной клеветы окружающих. Хотите знать, что о вас нам сообщили?
— Нет.
— Странно… Даже не спросите кто?
— Нет.
— Удивительно.
— Ничего удивительного, я долго и не раз сидел.
— Ну и как теперь дома, на свободе?
— Дома хорошо, а свобода… — Цанка после этого слова злобно усмехнулся.
— Да-а, Арачаев, видно не переделали тебя лагеря, — перешел на "ты" чекист, — это все милиция виновата, не умеют они работать… Вот мы орган воспитания, и даже исправления личности.
— Да, это верно — чуть ли не перебил его Арачаев.
— Хм, — ухмыльнулся Федор Ильич, — ладно, иди, отдашь дежурному пропуск.
Цанка неторопливо встал; попрощался, направился к двери.
— Да, Арачаев, — остановил его Белоглазов, встал, подошел вплотную, — если захочешь, можем устроить на хорошую работу.
— На какую?
— Ну, соответствующую твоему уровню.
Цанка задумался, опустил взгляд, невольно увидел кожаные, видимо заморские, коричневые босоножки на ногах чекиста, невольно сравнил со своими запыленными, пробитыми потом и солью сапогами.
— А каков мой уровень? — вкрадчиво, тихо спросил он.
— Ну вы ведь работали председателем?
— Так меня за это и арестовали.
— Ну вы искупили свою вину, отсидели, так сказать, теперь можете принести вновь пользу себе и Родине.
— Спасибо. Я подумаю… Можно идти? До свидания.
