На улице в лицо ударил летний зной. Дышать было тяжело, сразу заболела голова, бешено колотилось сердце, ноги почему-то подкашивались, стали ватными, тяжелыми, было ощущение, что он весь день был занят изнурительным трудом. Мечтая побыстрее удалиться от ненавистного здания, побрел напрямик через площадь по самому солнцепеку. Свернул на маленькую тенистую улочку, с трудом дошел до еле текущего, мутного, поросшего водорослями и тиной лягушачьего арыка, сел на пыльную землю, прямо из ладоней, жадно, пригоршнями пил темную, вонючую воду, потом омывал ею голову, после этого глубоко вздохнул, откинулся назад, опустошенными глазами уставился в одну точку, ни о чем не думал, только чувствовал страшную усталость и боль во всем теле.
У бело-розового бутона водяной кувшинки всплыла оливково-зеленая крупная лягушка, вытаращенными карими глазами глядела на опечаленного человека, часто моргала глазами, удивлялась. Над маленькими сочно-белыми цветками водяных лютиков стаями носились насекомые, по гладкой зеленовато-болотной поверхности маленького водоема скользили тоненькие водомерки. Неподалеку в саду затрещали беспокойные сороки. Липко-противная муха села на мокрое лицо Цанка, мелкими перебежками прошлась от уха ко рту. Арачаев мотнул головой, однако муха ненадолго взлетела и вновь опустилась на том же месте, он снова дернул головой, повторилось то же самое, тогда Цанка со злостью взмахнул рукой, назойливая муха улетела. Испугавшись резкого движения, ушла на дно лягушка, оставляя после себя коричневый, илистый след. К обеду заголосили петухи, из окна столовой весело запел патефон, по каменистой площади, разъезжаясь на обед, зацокали копыта лошадей, заскрипели колеса бричек, важно просигналила машина первого секретаря райкома.
Рядом с Цанкой остановилась пожилая женщина, внимательно оглядела его.
— Тебе не плохо, молодой человек? — спросила вежливо она. Цанка мотнул головой.
— Какой ты бледный! Может, помочь чем? Я здесь живу.
— Спасибо, нана, — поблагодарил женщину, тяжело встал, пошатываясь, двинулся обратно домой, в родное село.
На окраине Ведено Цанка остановил конный милицейский патруль. Допрашивали, откуда и куда идет, долго изучали предъявленную Арачаевым справку.
— Так значит только из заключения вернулся? — спросил один усатый, видимо старший, чуть погодя продолжил:
— Надо пройти в райотдел для выяснения.
Арачаев ничего не сказал, всем видом показал полную покорность и безразличие. Милиционеры замешкались. Один из них спешился, подошел к Цанке, шепнул на ухо:
— Что ты как бестолковый — дай на лапу и иди себе с Богом.
— Нет у меня денег, — врал возмущенно Арачаев.
— Чего разорался, — толкнул его в бок милиционер, — а хоть курево есть? — при этом слегка стукнул по оттопыренным карманам штанов.
Цанка потной рукой полез в карман, нехотя достал папиросы.
— Хм, денег нет, а курит папиросы… На, бери свою писульку и больше на пути не появляйся.
— Хоть одну оставьте, — жалобно сказал Арачаев.
— Тебе вредно, вон посмотри, какой худой и бледный.
Хором засмеялись милиционеры, понеслись мелкой рысью в центр села. Сквозь желто-серую, поднятую лошадьми пыль Цанка долго провожал их взглядом, уж больно похож был один из коней на его родного жеребенка.
— Подонки, — прошипел в гневе он и тронулся под палящим солнцем дальше.
После обеда зной усилился — стал нестерпимым, удушающим. Плотное, густое марево тяжелой дымкой окутало горы, ущелья. Небо стало белесо-голубым, непроницаемым. Жгучий воздух не позволял глубоко дышать, не наполнял кислородом слабые легкие Цанка. Тем не менее он шел, не останавливаясь, весь в поту, дряблый, измученный. Одна мысль ублажала его сознание, придавая сил и энергии: он твердо знал, что кавказский зной — это сплошное удовольствие и роскошь по сравнению с колымскими морозами. И жизнь на Кавказе — рай в любую погоду, просто эти большевистские подонки превратили весь этот мир в тягостное существование, создали рай для себя и для особ, к себе приближенных, а остальных нещадно стали эксплуатировать, преследовать, добивать морально и физически. Пытались вселять в умы людей рабское повиновение и преклонение. Думать можно, работать можно и даже нужно, анализировать и делать выводы нельзя. Все за тебя обдумано, решено, намечено, но не сделано. Делать должен ты, и очень хорошо, и при этом не предъявляя особых претензий и требований. Короче говоря, создали особый строй, что-то наподобие рабовладельческого, только с небольшой модернизацией.
Арачаев шел и думал, как это они умеют все знать, все видеть и слышать? Неужели у них столько осведомителей? Так ведь жить невозможно.
Мечтал Цанка, что после Колымы будет здравствовать счастливо, беззаботно, умно, думал, сумеет обойти все эти условности и преграды, сможет плавно влиться в поток нормального существования, будет растить детей, весь день работать в поле, а вечерами слушать рассказы матери, веселиться с друзьями, а оказалось, что всего этого уже нет, все это чуждо, враждебно, реакционно и вообще не вписывается в мораль большевизма.
