Его радость была безгранична, давно он не испытывал прилива таких сладостных чувств, такого внутреннего блаженства и удовлетворения.
— Дихант, не суетись, я плотно поужинал, — обернулся к ней Курто, — лучше иди к детям, а мы здесь спокойно посидим. Хозяйка дома знала, что так поступать нельзя, еще возилась возле печи, хотя в доме подать гостю что-либо в принципе не было, сами жили впроголодь. Когда Курто повторил свою просьбу, она как бы огорченно взмахнула руками — мол, я хотела, но раз настаиваете — уйду. Понимая ситуацию, Цанка молчал, чувствовал себя еще ущербнее, чем Дихант, и тем не менее он вновь прикрикнул:
— Ну давай, сообрази нам что-нибудь.
Стоящая за спиной гостя Дихант скривила в отчаянии лицо, развела демонстративно руки. Курто понимал ситуацию, полез в карман, достал много конфет, еще какой-то промасленный сверток.
— На, возьми это, — вновь обернулся он к жене Цанка, — и отнеси детям, и посмотри за ними, а мы здесь сообразим что-нибудь.
С облегченной улыбкой Дихант взяла подарки, смущалась, не знала как быть; в это время заплакал младший сын.
— Иди-иди, — подтолкнул Курто Дихант, и когда она скрылась, спросил: — Сколько у вас детей?
— Трое, — ответил Цанка, и чуть погодя добавил: — Вроде ждем еще прибавления.
— Да, видно, — засмеялся Курто, — время зря не теряете. — А у тебя сколько?
— Двое, — расплылся в улыбке Зукаев, снова полез в карман, достал плоскую бутылку, еще дорогих шоколадных конфет, пачку папирос. — Коньяк кизлярский, — демонстративно поднял он емкость, посмотрел сквозь напиток на керосиновый свет. — Ты когда-нибудь пил такой?
— Нет, — махнул простодушно головой Цанка.
— Вот и попробуем, — стал раскрывать бутылку Курто.
После первого бокала долго молчали, Цанка делал вид, что смакует, хотя ничего так и не понял — привык к водке.
— А ты изменился, Цанка, сильно изменился, — печально сказал Курто, глядя в лицо друга.
— Да, бывает, а вот ты как был красавцем, так и остался. С коньяком разделались играючи, после пошли к Курто, там пили до утра, всё вспоминали, рассказывали друг другу о жизни, о поворотах судьбы, под утро пели песни молодости, как бы невзначай вспомнили Кесирт, после этого даже Курто прослезился. Под утро Цанка проводил друга до Махкетов, пообещал приехать в гости, с сожалением и грустью расстались. Ровно через неделю Арачаев Цанка решил воспользоваться приглашением друга — пошел в Грозный. Город преобразился, похорошел, стал чище и богаче. От прежнего хаоса и чехарды ничего не осталось. Чувствовались дисциплина и правопорядок. Лица людей были в основном строгими, напряженными и даже напыщенно целеустремленными. Все это напоминало магазин игрушек, который случайно посетил Цанка в далеком Магадане. Даже милиционеры, стоящие на перекрестках со свистком во рту, в своих движениях и во взгляде так закостенели, что казалось — они находятся здесь вечность, а если и удаляются по нужде, то строгость и революционная решимость их суровых парафиновых лиц не изменится.
Найти дом Зукаева оказалось нетрудно, квартира друга находилась в самом центре города, в одном из новых трехэтажных кирпичных домов. Цанка, восторженно оглядываясь, поднялся на второй этаж, остановился в широком подъездном проеме у большой, красиво отделанной дубовой двери. Долго не решался постучать, отчетливо слышал биение сердца, наконец несильно ударил несколько раз кулаком. Тишина. Стукнул еще. За дверью раздался шум, молодой женский голос что-то крикнул на русском языке. Щелкнули замки, распахнулась дверь, показалась женщина лет тридцати, вся смуглая, полноватая, без талии, по-господски ухоженная. Она с удивлением уставилась на пришельца.
— Вам кого? — спросила она на полузабытом чеченском языке с горским диалектом.
— Я к Зукаеву Курто, — выпалил Цанка.
— А его нет дома.
— Меня зовут Цанка… Арачаев, я из Дуц-Хоте, я… мы выросли вместе, — замялся он в дверях.
— Ну… тогда заходите.
Цанка осторожно вошел в освещенный электрической люстрой просторный холл.
— Это Вам от моей матери, — протянул он небольшой сверток женщине.
— Да зачем это, — смутилась хозяйка, как показалось Цанке, несколько брезгливо, одними пальцами взяла накануне тщательно выстиранную, выглаженную единственную скатерть в доме Дихант.
