— Ничего я не стреляю — на капкан ловлю, — заартачился Цанка, вынужденная, услужливая улыбка исчезла с его лица, оно приняло напряженно-жалкое выражение.
— Да ладно, ладно, как-нибудь разберемся, — Белоглазов посмотрел по сторонам, достал папироску, медленно закурил. — Ты вот что — надо одно дело сделать.
— Какое? — насторожился Цанка, ожидая самое неприятное.
— Нужен барсучий жир для лечения жены.
Арачаев облегченно выдохнул, инстинктивно напряженные плечи его расслабились, заметно опустились, теперь он действительно улыбнулся — просто, скупо, чуть даже по-детски.
— Все сделаю… Вы знаете, — Цанка забыл имя-отчество Белоглазова, — я сам после Оймякона страдаю легкими… Две-три недели назад начал пить жир — совсем другое дыхание появилось… Сейчас самый сезон, они жиру набрались, отъелись…
У Федора Ильича глаза расширись, загорелись, забегали так, что Арачаев заметил это, замолчал в замешательстве.
— Ой, Арачаев, за живое задел — я ведь сам страсть как люблю охоту… А кабаны есть?
— У-у-у, этого добра хоть отбавляй.
— А ты с собаками, аль как?
— Да у нас в лесу и собаки не нужны, постой на тропе с полчасика — сами прибегут. Тьма их там жуткая.
— А зимой на ночную засаду ходите?
— Конечно — это самое азартное! Так Вы собирайтесь, вместе пойдем.
Белоглазов сплюнул.
— Нельзя нам, нельзя, — при этом выразительно проматерился. — Слушай, Арачаев, а нельзя и кабанчика… Я, конечно, нескромен.
— Не волнуйтесь, — замахал руками Цанка, — только вот как привезти, у меня нет коня, даже телеги.
Белоглазов чуть задумался.
— У вас там новый председатель колхоза — Диндигов. Скажи ему, он доставит… Ну, а насчет барсука — срочно, пожалуйста, жена хворает.
— Не волнуйтесь.
Распрощались коротко, как заговорщики. Когда Цанка чуть удалился, услышал:
— Арачаев, постой, иди сюда.
Он торопливо, как юноша, бойко вернулся, не бежал, но был близок к этому.
— Ты больше по понедельникам в милицию не ходи.
— Как это? — удивился Арачаев.
— Я все решу, — сухо, негромко сказал Федор Ильич.
— Большое спасибо.
— Ну, давай.
Через два дня новый председатель колхоза Диндигов Али и Цанка ночью погрузили на телегу двух молодых освежеванных кабанчиков, двух барсуков — послали в райцентр.
На следующий день, к удивлению Цанка, даже жена его Дихант знала об этом скрытом от всех мероприятии, смеялась, говорила, что воняет от него свиньей.
А еще через день ночью, когда Цанка был на работе, у калитки школы со скрипом остановилась бричка, с нее грузно соскочил мужчина, хромой походкой заковылял спешно к зданию. Сквозь мутное, засиженное за лето мухами окно своей кочегарки Цанка увидел качающуюся тень, узнал председателя колхоза Диндигова, выбежал навстречу.
— Не думал я, что среди Арачаевых может быть такой болтун, не думал, — стал возмущаться он издалека, только увидев в дверях школы Цанка. — Как ты посмел? Ты что, дурак что ли?
— Ты о чем? — удивился Цанка.
— Сам знаешь о чем, — бурно махал руками здоровенный председатель.
В темноте не видно было его лица, только несло водкой и какой-то острой закуской.
— Не знаю, скажи спокойно.
— Вся округа говорит о том, как мы кабанов отвезли чекисту… Ты знаешь, что теперь будет?
— Я сам удивлен, вчера ночью даже жена меня подколола… Сам в недоумении.
Наступила пауза, оба не смотрели друг на друга.
— Так как это могло разойтись? — взмахнул Диндигов руками, ударил ими сильно по крупным бедрам.
— Не знаю, разве что этот чекист Муслимов разболтал.
— В этих горах ничего не скроешь, даже с женой спать опасно — подглядывать будут.
— Не знаю, как это разнеслось, однако я клянусь, что словом ни с кем не обмолвился, даже с братьями.
— Да я верю. Знали об этом только четверо: ты, я, Белоглазов и его помощник. Значит, этот Муслимов.
— Не знаю, я теперь даже стен боюсь.
— Ладно, разберемся… Точнее, с нами разберутся… Вот это беда — на ровном месте… Какого черта ему эти кабаны сдались, да и ты хорош, ввязал меня в эту историю.
— Так ведь он сам попросил, — оправдывался Цанка.
— Ладно, спокойной ночи, — неласково буркнул Диндигов исчез в темноте.
Всю ночь не спал Цанка, ворочался. Оказалось не напрасно, наутро нагрянул домой наряд милиции, перерыли весь дом, искали оружие. Ничего не нашли, однако уходя забрали мешок кукурузной муки и все сушеное мясо диких животных. Перед уходом объявили — если еще раз узнают, что Арачаев ходил в лес, то будут действовать со всей пролетарской строгостью, то есть как обычно — арестуют.
— А если за дровами? — наивно интересовался Цанка.
