После этого вышел Арачаева провожать до дверей конторы. Хлопал по плечам, как друга, радовался. А через день в ранних сумерках у калитки школы остановилась знакомая бричка. Дежуривший в школе Цанка по звуку понял, что приехал председатель, не выглядывая в окно, выбежал встречать гостей. В дверях в упор столкнулся с Диндиговым. Глаза председателя горели гневом.
— Ты негодяй, — проворчал он, — "красавица-красавица", какая к черту красавица — пугало огородное.
— Ты что шумишь? — перебил его Цанка.
— Как не шуметь? Из-за твоей брехни два дня мучился… Какой она директор — с голоду вот-вот помрет.
— Да перестань ты, — толкнул председателя Арачаев, — вдруг она понимает.
— Ни черта она не поймет, не здешняя… Короче, забирай свою "красавицу", врун несчастный.
Из-за спины Диндигова показалась тень. Цанка мельком бросил взгляд и сам ужаснулся — перед ним стояла высокая, точнее даже просто длинная, худющая девушка, в очень коротком, куцеватом, поношенном тонком пальтишке. На ногах поверх не по размеру больших, залатанных в пятках шерстяных носков домашней грубой вязки были одеты поношенные грубо перешитые летние штиблеты.
— У тебя водка есть? — отвлек Цанка от девушки вопрос Диндигова.
— Нет, — продолжая с удивлением смотреть на нового директора, ответил отвлеченно Цанка.
— Никогда у тебя ничего нету, — пробурчал недовольно председатель, потом, обращаясь к своей попутчице, на русском языке сказал короткое "До свидания" и тронулся к выходу со школьного двора.
— Погоди, а ее вещи? — крикнул вдогонку Арачаев.
— Все ее вещи в ее руках, — не оборачиваясь, крикнул Диндигов.
Цанка только теперь обратил внимание на маленький сверток в руках приезжей.
— Я Арачаев Цанка — сторож и истопник в этой школе, — сказал четко, по-военному он, — добро пожаловать в начальную школу Дуц-Хоте.
— Здравствуйте, — мягким, грудным голосом ответила девушка, чуть улыбнулась, — меня зовут Кухмистерова Эллеонора Витальевна.
— Заходите, — он широко раскрыл дверь, пропуская вперед нового директора.
Размещающаяся в бывшей мечети начальная школа Дуц-Хоте имела всего шесть комнат и подсобку, вроде кладовой, где обычно жили сторожа Цанка и его сменщик — глубокий старик Мовтаев Макды. Одна из комнат была отдана под учительскую, в ней сидели четыре полуграмотных местных учителя, завхоз, и еще одна маленькая комнатенка была оборудована под кабинет директора, туда и провел Цанка Эллеонору Витальевну.
— Сегодня одну ночь Вы проведете здесь, а завтра завхоз предложит Вам жилье, — сказал Цанка, проводив девушку в кабинет директора.
Кухмистерова растерянно огляделась, в помещении было темно, мрачно, сыро. Через минуту Цанка принес керосиновую лампу, стало чуть веселее, живее.
Кабинет директора представлял собой четыре голые стены с портретом Ленина, тусклое маленькое оконце, два списанных в райкоме стола, четыре стула. К приезду директора завхоз из дома на одну ночь принес что-то наподобие матраса, твердую, их спекшейся бараньей шерсти подушку и такое же невыразительное одеяло.
— Сегодня только так, а завтра, надеюсь, будет более комфортно, — извиняясь, говорил Цанка.
Эллеонора Витальевна вздохнула, как-то неуклюже села на скрипучий стул.
— Благодарю, — тихо вымолвила она, — извините, пожалуйста, как Вы сказали Вас зовут?
— Цанка, Арачаев.
— А отчество?
— Я не барин, можно по-мужицки, — улыбнулся Арачаев.
— И тем не менее.
— Отца звали Алдум.
— Значит Цанка Алдумович.
— Видимо так, но это лишнее.
Кухмистерова посмотрела по сторонам, положила свой хилый сверток на стол.
— Вы прекрасно говорите по-русски. Где Вы научились?
Арачаев только хотел рассказать о своих "университетах", но в это время с шумом хлопнула входная дверь и послышались торопливые шаги Дибирова Мухарбека. Маленький, от природы полный завхоз вихрем влетел в крошечную каморку кабинета директора. Он принес с собой терпкий запах чеснока, сырость и суету. Видимо от его резких телодвижений слабый огонек в керосинке замигал, задергался, оставляя на стенах неровные тени длинного, худого Арачаева и короткого неуклюжего Дибирова.
Завхоз знал всего три русских слова: "зрасте", "спасибо" и "харашо". Пытаясь показать свои познания, он разом вымолвил эти слова новому директору, потом резко замолчал, ожидая реакции нового руководства на его широкие познания. Поняв, что впечатлений никаких нет, он всмотрелся в Кухмистерову, сделал вперед решительный шаг, уперся в нее глазами, удивился.
— Да что это за директор? — воскликнул он на чеченском языке. — Да это ведь ребенок! Да она вот-вот разорвется от худобы.
— Что ты болтаешь? — вмешался Цанка, отстраняя завхоза от девушки. — Что ты впился в нее своими выпуклыми глазами?
— Слушай, я-то думал, что это действительно директор будет, а это… — и он мотнул небрежно рукой.
Эллеонора Витальевна, видимо, понял суть разговора, отвернулась в сторону темного проема окна, еще ниже опустила голову.
— Ты посмотри, во что она одета? — не унимался завхоз. — Ладно, хватит болтать, ты совсем обнаглел, — рассердился Арачаев, сжимая с силой локоть Дибирова и выталкивая его наружу.
