— Спасибо, — тихо ответила она, наклонилась над тазиком. Арачаев видел ее тонкие, прозрачные кисти рук, длинные, беспомощные пальцы, не выдержал, спросил:
— Как Вас занесло в наши горы, в эту глушь?
Она только повела плечами, продолжала ополаскивать руки, лицо, шею. Потом выпрямилась, посмотрела Цанке в лицо, несколько раз моргнула своими широкими, впалыми глазами, стыдливо опустила взгляд.
— Выбора не было, — нечаянно выдохнула она. — Это было лучшее из предложенного.
После этих слов она стала в глазах Арачаева сразу взрослой, искалеченной, угнетенно-надломленной. Это было очень знакомое для него состояние. Что-то сдавилось у него в груди, привычно заныло, потянуло вниз к печали и к горестям. Стало ему тяжело, даже страшно, какая-то безысходность вновь поселилась в нем, большим весом давила к земле невидимая коварная мощь окружающей среды.
— Вы кушайте, — еле сдерживая голос, сказал он, — а я сейчас чайник принесу.
Цанка торопливо вышел на улицу. Глубоко вдохнул сырой, холодный воздух. Стало легче, свободнее. Он закрыл глаза, вновь глубоко вдохнул, развел блаженно руками.
"И все-таки я дома, в родном селе", — счастливо подумал он, и от этого слабая улыбка застыла на его лице.
Он достал из кармана папиросу, с удовольствием закурил, огляделся вокруг. В редких окнах темных строений блекло горел свет. Небо было темным, однотонным, низким. С северных равнин дул холодный, порывистый ветер. Кругом была тишина, безмолвие. Надвигалась зима — длинная, в горах мучительная.
Когда Цанка вернулся в кабинет директора. то увидел, как Кухмистерова двумя руками вцепилась в кусок мяса и жадно, по-звериному, сует его в забитый до отказа рот. Появление Арачаева ее смутило. Она застыла в этой позе, потом медленно опустила руки, глубоко наклонила голову, задрожала всем телом, с надрывом заплакала.
Цанка подошел к ней, положил на хилое плечо руку, погладил по голове, как ребенка.
— Успокойся, — перешел он сам того не замечая на "ты", — Эля — ты не одинакова… Теперь будь спокойна. Все будет хорошо, поверь мне… Успокойся!
За стеной в печи треснули дрова, в трубе засвистел ветер, заиграл весело огонек в керосинке, побежали уродливые, как черви, тени по стене к потолку. Голодный волк тоскливо завыл недалеко в ущелье. Где-то в углу запищала жалобно мышь…
Позже ночью, лежа у себя в каптерке, Цанка слышал, как Кухмистерова отрывисто кашляла, стонала во сне, что-то нервно кричала.
Оба проснулись далеко до рассвета, пили вместе чай из душицы и мяты. От прежнего стеснения мало что осталось. Практически ничего не говорили, просто чувствовали, что ночь, проведенная под одной крышей, незримыми нитями связала их сходные судьбы. Не поведав о жизни друг другу ни слова, они тем не менее поняли, что участь у них одна, далеко не радостная, гонимая. Что быть директором школы в горном Дуц-Хоте для Кухмистеровой и быть сторожем в этой же школе для Арачаева — это признак чужой, недоброй воли, чудовищной, бесчеловечной силы…
С рассветом горное селение облетела новость, что в школу прислали нового директора — молодую русскую девушку и что провела она первую ночь в одном здании с Арачаевым.
Это известие застало Дихант врасплох. Вновь слепая ревность заиграла в ней с отчаянной силой. Раскраснелась она, надулась, задергалась. Стала кричать на детей, беспричинно бить их. Потом вдруг в ней проснулось невиданное доселе внимание к их образованию. Решила она, ничего не говоря вернувшемуся с работы мужу, проводить детей в школу. Цанка все ее телодвижения видел, все понимал, однако внешне никак не реагировал, пытался заняться хозяйством.
С нетерпением Дихант тронулась в школу. Уже не маленькие Далани и Кутани еле поспевали за ней. Не обращая внимания на многочисленных крикливых детей, Дихант осторожно прошла по темному, сырому коридору школы, тайком, чисто по-женски, оценивающе осмотрела с ног до головы боком сидящую Кухмистерову. После этого облегченно вздохнула, брезгливо улыбнулась, даже махнула небрежно рукой.
После обеда Эллеонору Витальевну разместили для проживания в соседнем со школой доме, у родственника Дибирова. На следующее утро хозяин жаловался завхозу:
— Убери ее от меня подальше, никакие деньги мне не нужны — она чахоточная.
Тогда Цанка отвел окончательно упадшую духом Кухмистерову к древней одинокой старухе Авраби. Старая знакомая совсем сгорбилась, одряхлела, беспрестанно чавкала беззубым ртом. При виде Арачаева горько заплакала, обнимала, как родного, гладила с любовью, вновь и вновь вспоминала Кесирт, ее сына, напомнила некоторые эпизоды прошлой прекрасной жизни. Пюсле этого Цанка тоже не вытерпел, прослезился, отворачивал в сторону предательское лицо. Стоявшая рядом Эллеонора Витальевна ничего не понимала, безучастно, с удивлением наблюдала эту трогательную, душевную встречу.
Одинокая Авраби с радостью приняла гостью. Ничего не понимая по-русски, она все равно разговаривала с новым директором школы, качала головой, говорила Цанке, что нездорова девушка и видно, что-то у нее с кровью, что простыла она и истощала от голода.
