Цанка осторожно скинул одеяло, боялся дальше притрагиваться к женской одежде.
— Ты что, боишься ее, как покойника? Давай живее, а то действительно скоро похороним.
Эти слова встряхнули Цанка, он решительно приступил к действию. Кухмистерова еле слышно говорила "не надо", "пожалейте", из последних сил вяло сопротивлялась, потом под угрозой свирепого лица Авраби сдалась, отвернулась к стене, плакала, стонала.
Когда Арачаев снял верхнюю одежду, Авраби оттолкнула его.
— Так, дальше сама сниму… Женщине самое неудобное не голой быть, а в нижнем, не совсем свежем белье показаться… Так, теперь все… Бери жир барсучий и начинай растирать… Растирай до красноты, каждый кусочек тела, начинай со ступней и пяток… Три без боли, часто, но не сильно… Цанка, посмотри, какое у нее тело? Тебе вновь повезло! — и Авраби скрипуче засмеялась.
— Замолчи — ненормальная, — буркнул Цанка, хотя сам стал испытывать какое-то трепетное, позабыто-мятежное чувство от прикосновений к этому тонкому, изящно сложенному девичьему телу.
— Теперь положи ей в рот небольшой кусочек курдюка… Быстрее, быстрее… Переходи к телу, грудь смазывай, не жалей… Смотри, какие у тебя руки мощные, большие, прямо под стать ее грудям.
— Замолчи, Авраби! — взмолился Цанка.
— Ничего, ничего, — смеялась старуха. — Молодость — это жизнь, а потом одно мучение и страдание… Теперь переверни ее, три спину, мягче, мягче, с любовью… Такую, как я, небось не тер бы ни за какие деньги… Давай-давай, наслаждайся… Ишь как вспотел! Тебе тоже на пользу. Спину мни, мни сильнее, до красноты, пусть кровь забегает… Теперь ягодицы мни, в них вся гадость, весь холод собирается. Не жалей их, здесь нужно с силой, даже с болью… Теперь переверни, грудь снова смажь жиром, не жалей… Смотри, как пот выступил на ее лбу, смотри. Фу, слава Богу, вовремя успели, еще день-два и болезнь глубоко бы вошла в нее. Теперь одень на ноги ее эти шерстяные носки… Вот так, теперь раздевайся сам.
Арачаев застыл в изумлении.
— Ты чего, Авраби? — возмутился он.
— Не болтай лишнего, — спокойно ответила старуха. — Ты думаешь для чего я тебя, дурака, позвала? А то могла бы и соседку крикнуть… Раздевайся быстрее, ложись рядом, обними крепко. Не насилуй, постарайся разжечь ее, не торопись, только ни в коем случае из объятий не выпускай и одеяло смотри не срывай… Давай быстрее.
— Да не могу я, — вскричал Цанка.
— Что ж ты мне раньше не сказал, позвала бы я другого мужчину, — язвила старуха.
— Ну ты, вредина, — ломался Цанка.
— Ну так что, позвать соседа?
— Иди ты…
— Вот и прекрасно, я пошла в ту комнату… Смотри, одеяло не раскрывай… В ней должна страсть заняться, разбежаться должна кровь в удовольствии… Сможешь ты это сделать? Хе-хе-хе, — ехидно засмеялась она, выходя из комнаты. — Раньше мог, ой как мог, — услышал Цанка шепелявый голос из смежной комнаты. — Везет же тебе с хорошими женщинами.
…Далеко до рассвета Авраби будила Цанка.
— Ну ты прилип, как навечно, небось размечтался… Давай вставай… Ой, как хорошо вся постель промокла… Давай поменяем белье, потом разожги печь и проваливай. Завтра придешь снова.
Когда Цанка возился возле печи, Авраби дотронулась до его плеча, наклонилась.
— А она чуть ожила, отворачивается, стесняется… Это хорошо! Хе-хе-хе, дал ты ей жару, дал… Молодец!
— Сумасшедшая ты, Авраби, — отворачивался Цанка.
— Да, вот вся благодарность… Ну спасибо… Давай проваливай до завтра.
…Через день процедура повторилась. Еще через день Цанка явился вновь. Кухмистерова сидела на нарах, что-то пила из пиалки. Увидев Арачаева, резво полезла под одеяло, скрыла голову, отвернулась к стене.
— Ты что это явился? Кто тебя звал? А ну проваливай… Ишь, понравилось, — серьезно говорила Авраби, вставая поперек пути Арачаева.
— Да я, да я, — что-то пытался сказать Цанка.
— Если есть дела, приходи днем, а ночью мы отдыхаем.
Уже на улице шептала другое, будто боялась, что Кухмистерова поймет их:
— Ты знаешь, мы друг друга не понимаем, но она княжеских кровей, благородная женщина… Видно, потрепала ее жизнь. Ты давай иди, да будь впредь с ней поделикатнее… Стыдится она тебя, даже боится… Ну прощай.
Когда Цанка выходил со двора, Авраби его окликнула, он медленно, неохотно вернулся.
— Знаешь что, Цанка, у нее нет больше опоры здесь. Боюсь, что привяжется она к тебе, влюбится. Не способствуй этому. Ты женат, взрослый, поломаешь ты ей судьбу. Сам не заметишь.
— Что ты хочешь сказать, что и Кесирт я жизнь поломал? — Кесирт ты осчастливил, а здесь совсем другое, разных полей вы ягодки.
— Нужна мне она, и ты… Пошел я, дела у меня.
В середине лета 1938 года, как только назначили председателем колхоза Диндигова, по "инициативе" работников, хозяйству в Дуц-Хоте оказали высокое доверие, назвали именем Ленина. В честь этого важного мероприятия колхозники взяли на себя повышенные обязательства перед Родиной. Урожай в тот год уродился славный, днем и ночью колхозники возились в поле. Не было ни выходных, ни свободных дней, ни отгулов. Единственно удавалось передохнуть во время коротких летних дождей.
