– Всегда лето, – задумчиво произнес он. – Наверное, это здорово. А там есть деревья, трава, бабочки, комары?
– Ха, зачем тебе там понадобились комары? Тебе они что – здесь не надоели?
– Не знаю, но порой их мерзкое жужжание отвлекает от дурных мыслей, – тихо произнес Алексей.
– Может тебе тогда поселиться в лесу – там этих тварей видимо-невидимо и ты всегда будешь счастлив? – пошутил больной.
–Ты знаешь, если бы это было так, как ты говоришь, то я бы без раздумья так и поступил бы, – грустно проговорил Алексей. Так он стоял безмолвно у окна, и погрузился, уже было, глубоко в свои мысли, забыв на время, где находится, как сухой кашель товарища, одиноко лежащего на больничной койке, вырвал его из раздумий. Алексей, вдруг, резко обернулся и подошел к кровати:
– Все, Андрюха, извини, но мне надо идти – хочу к бате еще сходить.
– Да, конечно, иди. Не трать на меня свое время, тем более, что твоему отцу оно намного нужнее чем мне; извини, если сказал, что не так – ты же знаешь, я часто несу всякую чушь, – Андрей виновато улыбался, стараясь как можно крепче пожать сильную и холодную, почему то, руку друга.
– Я так не думаю – ты зачастую говоришь именно то, что нужно, – Алексей одаривал теплотой грустной улыбки лежащего. – Что же, целоваться, думаю, мы не будем?
–Ха! Господин Неверов, вы очень проницательны: я думаю, что моя сущность еще не дошла до той степени глубокого понимания жизни, чтобы целоваться с себе подобными: с мужиками!
– Был рад тебя видеть, Андрюха, выздоравливай.
– Спасибо, Леха, тебе за все. И передавай привет своей бдительной соседке. Черт бы побрал эту старую каргу!
– Обязательно передам ей твои слова, – смеялся Алексей. – Все до единого.
– Ну, все, давай проваливай, не мозоль больному глаза здоровой плотью.
Алексей вышел из палаты. Андрей проводил глазами спину уходящего друга; посмотрел на больную ногу и с ожесточением пнул здоровой скомканное одеяло:
– Проклятая нога!
Алексей вышел в метель. Он наглухо застегнул пальто, поднял воротник и, глубоко сунув руки в карманы, сильно ссутулившись от снежной бури, побрел в сторону дома.
Ему было грустно и тоскливо сейчас расставаться с тем, кого он только что покинул. Андрей был одним из немногих и, пожалуй, единственным, с кем бы он мог говорить открыто и без подозрений. Тем более, что последний обладал очень незаурядным и живым умом. Таких как он зачастую называли странными, высокомерными, нелюдимыми, погруженными в себя. Что ж, может, так оно и было.
Но, так или иначе, а Неверов Алексей видел в своем друге некое отражение себя: ту похожесть глубины мыслей и чувств, что всегда играла в его глазах, ту рассеянность и неловкость жестов, открытость мышления, то, настолько знакомое ему, стремление к одиночеству, которое так сильно пугало многих, но притягивало единицы.
Алексея восхищала в своем приятеле та жизненная сила, которая никогда не покидала его – она кипела в нем даже в те минуты, когда, казалось бы, мир рушится под его ногами, и другой человек давно бы уже сломался, – заскулил, опустил бы руки, – но только не он. И даже сейчас, там, в палате, Андрей, находясь в ограниченном подвижном состоянии, не терял присутствия духа и пытался поднять настроение Алексею, и ему это удалось.
Андрей рос без отца, без матери, без каких-либо родственников вообще. Ему никогда никто не помогал, он всегда все делал сам. И теперь уже, став взрослым человеком, он никогда не просил о помощи, и когда ему ее предлагали, то брезгливо морщился, отмахивался, мол, не надо, я сам справлюсь. Алексей однажды спросил его, почему тот отказывается от помощи – он отвечал, что не любит чувствовать себя обязанным; также добавлял, что не доверяет людям настолько, чтобы те могли завладеть его чувством благодарности и доверием.
И вот сейчас, лежа в палате с выведенной из строя ногой, он умудряется не только не раскисать, но еще и подбадривать того, кто в этом нуждается.
Алексей улыбнулся сквозь метель, вспомнив, как они сегодня смеялись в палате, вспомнил его белобрысую голову, живые серые глаза и подумал, что ему будет сильно его не хватать, этого человека, если он уедет. Здесь Алексей поймал себя на том, что уже думает об отъезде. "Значит, ты уже все решил, пустая твоя голова, да, господин Неверов?"– спрашивал мысленно он сам себя.
Алексей чувствовал, что его будто какая сила толкает в спину, обрекая его на решение оставить этот город, и он не может воспротивиться этой силе, и более того – он желает подчиниться этой силе, как зеленый лист побега подчинительно поворачивает себя в сторону солнечного света.
Алексей шел и думал, как сможет он оставить отца сейчас одного. И решил, что сначала обсудит свой отъезд с ним, и потом уже примет окончательное решение; а пока он шел и мысли его своевольно уже блуждали по просторам прошлого – по тем временам, когда они всей семьей жили в одном доме. Образы навсегда ушедшего времени больно лизали своим тоскливым языком в груди.
