Задумавшись, Алексей не заметил, как ноги сами привели его к родительскому дому, и ему стало почему то неловко от того, что тело его настолько слабо и привыкло подчиняться чувствам, возникающим вдруг и из ниоткуда, и эта вот его врожденная сентиментальность заставляет робеть и виновато всматриваться в окна уже показавшегося впереди дома.
Дом. Что же такое дом, думал Алексей сейчас, подходя все ближе. Мой дом, мой уголок земли, который принял меня в этот мир чувств, таких сильных и порой, а то и зачастую, непостоянных, не смеет никогда отпускать от себя надолго. Да и возможно ли это, чтобы надолго? Не важно, в какой части света находится человек, он будет молча и обязательно с волнением и бережно пролистывать воспоминания о доме. Но что он такое – этот дом? Что значат эти буквы, которые волнуют ум и сердце так, как может волновать лишь самое сильное значение людского мира? Быть может, это мать, родившая на свет младенца; ее теплу обязано живое существо теперь и навсегда. Так с кровати, а может быть и с места для ночлега рядом с матерью, под боком, или же на ее груди начнется твориться волшебство. Оно плетется паутиной жизни, и в ней учувствуют уже и мать, младенец и может быть отец; и как ведь нужно, чтобы и отец был тоже. Но, если же нет ни отца, ни матери, что также случается в таком насыщенном в жизни произволе, то есть всегда, или найдутся руки, способные их заменить; и вот уже они, те самые руки, плетут остов судьбы. А лишь ведь с дома начнется и она – судьба – кровяная нитка живого существа, что будет воплетаться в сущность бытия.
Но что же, где же дом? Кровать и пол, и может даже стены с крышей, а может быть – шалаш, пещера иль ущелье, – но все же – это кров. Так может дело все-таки в пространстве, месте? Несомненно. Ведь хрупкое тело ребенка нуждается в защите, а мать, оберегающая его – в охране и, может быть, любви, несомненно, любви. Там, где царит тепло очага, где пахнет грудным молоком и детской плотью, там, где изо дня в день осторожно отворяется и также тихо закрывается вход в местилище нежных беззащитных жизней, где пары рук по вечерам сплетаются в единое целое и наполняют тот храм спокойствием – вероятно там и начинается этот самый дом…
Алексей, плененный мыслями, не заметил как задел плечом плечо чужого человека, идущего навстречу. Тот что-то недовольно проворчал, Алексей ответил – извините; свернул в знакомый переулок, поднялся на крыльцо.
Он дернул рукоять двери, та подалась, и Алексей вошел в прихожую. К нему навстречу, тут же, из комнаты, шлепая тапками, вышел отец.
– Батя, ты чего двери не запираешь?
– А зачем – никто чужой сюда все равно не зайдет.
– Мало ли, всякие ходят тут…
– Привет, Леша, рад, что ты пришел.
– Привет, батя, не мог не зайти, тем более, что мимо проходил. Я из больницы сейчас иду, – Алексей снял вещи и прошел в гостиную. – Навещал там Андрюху. Он тебе привет передавал.
– А что с ним случилось? – удивился Григорий Андреевич, который хорошо знал приятеля Алексея. Алексей вкратце рассказал произошедшее отцу – они немного посмеялись.
На диване лежал старый раскрытый альбом с черно-белыми фотографиями. Алексей сел рядом, в кресло, взял альбом и начал просматривать снимки, которые он видел уже столько раз. И сейчас, глядя на эти фотографии, воображение опять начало лепить в голове смазанные образы прошлого, такие же черно-белые, как и сами фотографии.
– Каждый день его просматриваю, – Григорий Андреевич сел на край дивана, оперся на подлокотник и, почти касаясь сыновнего плеча головой, через очки смотрел в альбом. Алексей почувствовал от отца запах работы и улыбнулся. – Хорошие фотографии, правда?
– Да, батя – хорошие. Отец, я, наверное, скоро уеду на какое-то время на восток, поработаю немного там, поживу.
Григорий Андреевич словно был готов к такой новости: он без лишнего колебания или смущения спросил, не отрывая взгляда от снимков:
– Когда едешь?
– Думаю через неделю.
– Неблизкий путь, не волнуешься?
– Волнуюсь только об одном, – Алексей внимательно смотрел на отца. – Как ты будешь тут без меня?
– Обо мне не волнуйся. Не могу сказать, что я обрадован твоей этой внезапной новостью, но почему-то мне кажется, что я ожидал от тебя чего-то подобного, – Григорий Андреевич выпрямился, снял очки, потер запотевшую от них переносицу. – Я думаю, что это неплохое решение – тебе надо поменять место обитания, засиделся ты здесь. Так что, если ты хотел получить мое, так сказать, благословение, то ты его получил – держи, – Григорий Андреевич, улыбаясь, протянул широкую ладонь сыну.
– Спасибо, батя, – Алексей, слегка смущенный прозорливой откровенностью, пожал крепкую руку отца.
