И поздно вечером, в темноте, чуть не насильно вытащила на прогулку.
Вилла Майка стояла прямо на берегу озера: с собственным лодочным причалом, с широким газоном — хоть вертолет сажай.
Анжелита опять заставила идти, но уже не поддерживала — только страховала. Осталась довольна. А теперь, говорит, ты меня покатай. Устала я с тобой за день.
Села в кресло, и Елена медленно покатила ее по аллее вдоль кромки воды. На противоположной стороне густо горели огоньки, но между этим и тем берегом чернело широченное Ничто, кромешное и безжизненное. Ерунда, подбадривала себя Елена, я обязательно доберусь туда, где сияет свет. Нужно только перебраться через черноту.
Вдруг чернота озарилась вспышкой. Анжелита вскрикнула — будто чему-то обрадовалась. И вдруг свесилась с кресла.
— Ты чего? — удивилась Елена.
Наклонилась — застыла. На виске филиппинки зияла дырка, оттуда текла пузырящаяся жидкость. В следующий миг с озера донесся шум мотора.
Это был выстрел! Снайпер! Как в кино!
Елена упала ничком, обхватила руками затылок. Поразительно, но ни страха, ни паники не было. И мысли не смешались, только убыстрились. Ах, если бы она была так же собрана в тот проклятый день, когда у Алика остановилось сердце…
Не валяйся. Больше стрелять не будут. Убить хотели не Анжелиту, а тебя. Стреляли в ту, кого везут в каталке. И уверены, что убили. Звук мотора отдаляется.
И дальше, тоже очень быстро, выстроилась вся логическая цепочка. Алик гордился бы женой — какая она хладнокровная и умная. Окей, не хладнокровная — сердце так и выскакивало. Но умная.
Они ведут себя с демонстративной наглостью. Даже не попытались изобразить несчастный случай или что-то подобное. Сразу же после телеинтервью, еще не все СМИ опубликовали сенсацию, решили грохнуть на глазах у всего мира. Уверены, что швейцарская полиция копать побоится. Это значит… Это значит, что вызывать полицию — только терять время. Нужно немедленно уносить ноги.
Это Елена и сделала, причем ноги пришлось уносить почти в буквальном смысле. Они были ватные, плохо слушались. Взялась обеими руками за колено, согнула. Потом второе. Кое-как поднялась, заковыляла к дому, додумывая на ходу.
Куда? Куда?
Майк говорит, что соотечественнички ведут себя по-хозяйски по всей Европе. Стоп. Кроме Англии!
Оглянулась на кресло с обмякшей, неподвижной фигурой. Бедная Анжелита. Бедная я. Бедные все. И выкинула необязательное из головы. Надо было спешить.
Майку ничего говорить не стала. Меньше знает — целее будет. Лишь, что срочно едет в аэропорт. Ближайший рейс до Лондона был через три часа. Просидела в самом темном углу лаунжа, в аэропортовском инвалидном кресле, закрыв лицо большущими темными очками, одолженными у Линды.
На паспортном контроле повезло. Пограничник, должно быть, заканчивал смену и еще не видел теленовостей. Без интереса окинул взглядом прическу «tom-boy» и вернул паспорт, слава богу еще не просроченный. Сказал: «Бон вуаяж».
Сразу снова нацепила очки, а голову повязала платком, по-пиратски. На всех экранах как раз шли ньюс: мадам Элена Воронин возвращает себе управление «Ailab». Правда публики в зале ожидания было мало, и вся сонная — глубокая ночь. Но очень уж медленно тянулось время.
Наконец инвалидку подняли по трапу. Усадили, заботливо накрыли пледом — и Елена натянула его на голову. Вроде как решила поспать. Какое там. Пульс бешеный.
Немного успокоилась, только когда взлетели.
Начала думать о том, как будет действовать в Англии.
В Лондон они с Аликом летали по несколько раз в год — на выставки, на спектакли, да и просто любили этот город, где жизнь бьет ключом, где конвенциональность и фриковость причудливо перемешаны, а большинство людей неместные, все выглядят и ведут себя по-разному, и никого это не напрягает.
Но Хитроу очень изменился. Огромный зал паспортного контроля почти пуст — а раньше всегда стояли длинные очереди. Над стеклянными пунктами вместо прежних «Welcome to the land of Shakespeare and Beatles!» два огромных борда. На одном сердитая блондинка держится обеими руками за живот и написано: «NO TO ABORTION! BRITAIN NEEDS NEW LIFE!». Другой и того чудней. Там рядышком насупленный Черчилль в каске и насупленный Харадж, лидер националистов, тоже в каске: «WE SHALL FIGHT ON THE BEACHES!». Это, кажется, какой-то патриотический лозунг времен второй мировой войны. А у Национальной партии дела явно идут в гору, раньше эти уроды себе такой наглядной агитации позволить не могли.
— Цель приезда? — спросил мрачный служивый, разворачивая ярко-красный паспорт с белым крестиком. Прищурился. — Что это за фамилия? Русская?
— Я родилась в России.
Он положил уже приготовленный штамп, взял другой.
— Вы должны встать на учет в полиции в течение 24 часов. Иначе завтра система заблокирует паспорт и вы не сможете вылететь.
Наверное, иначе нельзя — сейчас ведь новая «холодная война», подумала Елена.
— Что это на улицах так темно? — спросила она у таксиста полчаса спустя, когда въехали в Вест-Энд.
— Долго не бывали у нас? — спросил кокни. — Хренов режим экономии.
