— Можешь расслабиться, — он издевался надо мной. — Без цели ты просто не захочешь жить. Фернандо вышел на солнце, но слабая воля не дала вытерпеть боль, причиняемую вечным светилом, он спрятался. У него была цель, он не смог ее выполнить, а сейчас жаждет умереть, но слишком боится из-за первой неудачи.
— Ты хочешь сказать, он горел заживо? А как долго был на солнце?
— Точно не скажу, видимо, недостаточно. Я никогда не желал себе смерти и не искал ее. Я показал тебе Фернандо, чтобы ты знал, из-за чего мы избегаем солнца. Тебе граф этого не говорил. Что он тебе вообще говорил? Возомнил себя невесть кем, прикрываясь своим происхождением.
Я почувствовал нотки недовольства в голосе, почти осязаемую волну гнева, тут же исчезнувшую. Николас взял себя в руки.
— Ты можешь находиться в моем доме, сколько захочешь, но пока будешь здесь, ты должен учиться и выполнять мои просьбы беспрекословно. Согласен на такого рода условия?
— Да, — я кивнул. Выбор, да его просто нет, и так страшно вновь остаться одному.
— Быть одному не обязательно. — Он посмотрел на большие напольные часы, маятник которых с гулким звуком ходил туда-сюда. Фигурный корпус часов был украшен позолотой. — Уже много времени, у меня дела. Мы увидимся завтра и продолжим наш разговор. Чувствуй себя, как дома. — Мое разочарование не укрылось от него. — Библиотека наверху, музыкальная комната в конце другого крыла. Если появятся вопросы, то обращайся к Фернандо, только кричи громче, а то может не услышать.
С этими словами Николас легко встал, будто кто-то его дернул вверх и вперед. Он медленно направился к выходу, оставив за собой чарующее ощущение тайны.
Оставшееся время я бесцельно бродил по дому, выглядывая в окна, пытаясь понять, что там, в темноте, но близко к дому росли высокие старые деревья, мешающие понять, что скрывается снаружи. Наконец я забрел в библиотеку и пробыл там до рассвета.
Наступило новый вечер. Так как я привык находился в свободном полете и принадлежать самому себе, делая, что мне вздумается и когда захочется, положение затворника меня угнетало. Быстро надев приготовленный для меня костюм, вышел из комнаты. Я решил положить конец этому и спросить его напрямую.
Николас, словно прочитав мои мысли, ждал меня внизу лестницы, изучая карманные часы.
— Сходим, прогуляемся, а то засиделся ты в доме, посмотришь мои владения.
Он был одет в коричневый фрак с чуть заметной витиеватой вышивкой и удлиненной задней частью, со стоячим отложным воротником и двумя пуговицами. К белой сорочке было прикреплено жабо, состоящий всего из нескольких складок. На ногах, под цвет фрака, удлиненные панталоны. Он стоял, делая вид, что опирается на трость со стеклянным набалдашником.
— К сожалению, еще не узнал, какой цвет твой любимый, поэтому оставил для тебя одежду черного классического цвета. Тебе очень идет, словно сама ночь гостит у меня дома.
— Я люблю алый, — коротко ответил я, потрясенный и его видом, и его появлением. — Ты умеешь читать мысли?
— С чего ты взял? — Николас убрал в карман золотые часы и подал мне черную шляпу. — Я крайне проницательный, чувствую людей лучше многих. Я же видел, что тебе в тягость пребывание в доме, а незнание, что там за его приделами, не дает тебе покоя. Не люблю, когда много людей вокруг, мирская суета — не мое, поэтому живу уединенно, лишь иногда посещая приемы.
Его уклончивый ответ меня не устроил, но я понял, что Николас не намерен отвечать правду, и не стал настаивать.
Мы шли молча по дорожке из песка.
— Слышишь голоса?
Я прислушался.
— Да, граф не научил тебя и этому, или ты тоже плохой ученик?
Меня задело его высказывание. И что значит тоже? Я вновь прислушался: уханье совы, шелест травы и песка, даже взмах крыльев маленькой древесной птички и никаких голосов.
— Ты научился не слышать все разом, но так и не научился слышать, — его надменность и интонация меня взбесили.
— Так объясни, как нужно, чем критиковать! — Я вспылил, голос чуть не сорвался на крик.
Николас недобро глянул на меня, покачав головой.
— Я объяснить могу только теорию, но если граф выбирал тебя под стать себе, то мои слова будут впустую.
Я не сдержаться, меня задел равнодушный и явно издевательский тон. Ведь раньше не мог пожаловаться на непонимание какого-либо материала, скорее наоборот, все мне давалось легко. Упорство, а порою и ослиное упрямство двигали меня вперед.
— Ты совсем меня не знаешь, а смеешь судить! — Я остановился, сложив руки на груди, будто маленький ребенок, намереваясь так стоять пока не получу извинений. — Разве не ты обратил графа?
Николас рассмеялся так весело, как будто я только что рассказал очень смешную шутку. Я никак не мог понять его поведение.
— Совсем еще молодой, вспыльчивый. Знаешь, ты забавный.
Не понимая, как реагировать на очередную колкость я поджал губы.
