Разговор с Мариной после столь продуктивной беседы оказался просто завершением подачи. Приехав на мессу Джеф сел на переднем ряду, там, где не давила колени спинка стоящей перед ним скамьи. Сейчас ему в тесноте лучше не сидеть: воспоминания о тянущем неудобстве ещё не выветрились. Марина появилась только когда поплыли первые звуки псалма. Джеф, испытывая неудовольствие из-за собственной сегодняшней рассеянности оглянулся на лёгкий шорох и увидел как Марина, смущённо улыбаясь, тихонько подбиралась к нему со стороны бокового нефа.
– Я опоздала, – прошептала она, словно он этого не заметил.
И всё равно, он был рад ей. Это воспринималось приветом от Николь. Он улыбнулся. Сейчас, здесь, с Мариной, ему вдруг стало странным образом уютнее. Он ощущал её рядом и от этого было теплее на сердце. Значит, она постоянно ходит сюда утром, вот почему Николь не боится встретить её здесь вечером. Он видел её здесь только однажды среди недели, но его собственные появления в храме ещё трудно назвать постоянными. Кроме воскресных, пожалуй. Какие бы мысли не мучили его, всё же после мессы он почувствовал успокоение. Было такое ощущение, что всё, что творится вокруг в этом отрезке времени, всё, что происходит в его жизни и в жизни Николь и должно происходить.
Почему-то стало стыдно из-за того, что он вел себя по хамски с Мариной после пьянки Николь. Сейчас этот день вспоминался легче – боль выветривалась потихоньку.
– Хочу извиниться, – сказал он.
И сразу ощутил: не хочется объяснять за что.
Марина мгновенно поняла о чём это он, отрицательно качнула головой.
– Не стоит. Это я напрасно… – сказала она, поёживаясь.
– Не надо, – остановил он её.
Но она закончила, отметая его великодушие:
– Напрасно. Я понимаю, что вы здесь ни при чём. Николь обычно сама устраивает себе встряски.
И она вздохнула тихонько. Похожи они чем-то с Томом, вон вздыхают одинаково.
– Как Николь? – поинтересовался он.
– Хорошо. Думаю, она сейчас завтракает.
И хотя он испытывал облегчение после общения с Томом и Мариной, поднятию настроения это не способствовало. Ладно. Раз недоговорённостей сейчас нет, значит можно временно выбросить Тома из головы.
С избытком насыпанные бумажные обрывки снежными пластами покрывали пол за столом и вокруг корзины, словно Николь, брала листы со стола, рвала и бросала в корзину не глядя. Явно думала о чём-то. Джеф поднял несколько кусков побольше, разглядывая. Часть лица. Что-то неуловимо знакомое. Он угадывал, не понимая, кто же это. Тасовал разорванные листы, пытаясь сложить воедино хоть один рисунок.
Выходило, что лицо похоже на Майково.
Неужели этот прохвост подловил и Николь? Тёмная волна злости постепенно словно поднимала его в высь. Когда Эмма сказала ему, что его дядя гораздо эффектнее его и, наверное, лучше в постели, Джеф сначала не обратил на это внимания, решив: это она в запальчивости их ссор просто хочет ему досадить. Потом, когда ему предоставилась возможность проверить её слова, сначала было всё равно, подстроено ли это, обманут он один или они с Майком оба. Позже он просто прервал все отношения, не в силах выдержать напор подлости с двух сторон. Для него тогда это был единственный способ остаться жить и не сползти в инвалидность.
Позже, наблюдая, он пришёл к выводу, что Майк чувствует вину перед ним. Нельзя сказать, чтобы это было неприятно: поделом старому ловеласу. Но и радостным подобное открытаие тоже назвать было трудно. Он попытался оправдать Майка в своих глазах. Вспоминался смех Эммы, доносящийся из-за приоткрытой двери, её насмешки над пьяным Майком. Это, кстати, и навело его на мысль, что всё было подстроено. Но и понимая всю логику таких оправданий, Джеф не мог отделаться от сознания отчужденности. Трещина постепенно спряталась за эти годы, но не зарастала. Он набрал знакомый номер выбитый в сознании последнее десятилетие. Едва услышав, что на той стороне провода поднял трубку Майк, Джеф, не медля, спросил, сам недовольный холодом своего голоса:
– Какого чёрта крутишься у моего дома?
– Да вот смотрю, не продал ли ты его? – Майк словно подавился, но ответил бодренько.
– Тебя это волнует? – поинтересовался так же прохладно Джеф.
– А как же, фамильное гнездо всё-таки, – попытался пошутить, не обижаясь, Майк.
– Оставь меня в покое, – сердито и чётко сказал Джеф. Брякнул рубку на рычаг, чувствуя себя и тинейджером, свободу которого неожиданно стесняют и прокурором одновременно.
