Вспомнив о нём, Николь почувствовала горечь.как он вчера смеялся над проделками Бена! Как он ловко сегодня занимал распросами отца Вильхельма! Джеф рядом был и было так хорошо. Что папа так взбесился? Они не так уж и поздно приехали. Наконец дрожь постепенно прошла и Николь дала волю слезам. Схватила с кровати подушку, пытаясь заглушить рыдания: а то опять папа заявится, скажет что-нибуль вроде того, что она и не знает, как это людей бьют и плакать не дают. Посмотрела бы, какая жизнь на улицах и не вякала, сидя в тепле и неге. Ну и нега у него.
Она сейчас уже даже не испытывала к нему ненависти, ей было его безмерно жаль, но так жаль, как можно пожалеть чужого человека: и видишь, что он не в ту сторону идёт и помочь ничем не можешь.Этакое холодно-равнодушное, отстранённое сочувствие.
Она не знала, сколько прошло времени. Слёзы опустошили её и плакать больше не хотелось. С трудом поднявшись, она стянула колготки, попутно, закусывая нижнюю губу, опять Джеф!: это его привычка!, вытащила несколько осколков. Кровь кое-где запеклась и больно было отрывать колготки от ранок. Пробралась в ванную. Морщилась, постанывая на краю ванны, поливая себя перекисью водорода. Поискала витамин А в касулах – необходимая вещь при порезах, по мнению Марины. Трех капсул как раз хватило на всё. Вернулась в комнату. Весь пол был усеян разноцветными пятнами, осколками, бумагой.
