— Нам не следовало подслушивать. Это частное дело, — Он сидел на диване, уставившись в выключенный экран телевизора.
Я стоял у заднего окна и смотрел на темную пустынную лужайку перед домом Суини. В задней комнате горел свет — наверное, там была спальня.
— Мы ведь не собирались, — сказал я. — Все произошло случайно.
— Мы могли уйти.
— Ну и что ж ты не ушел?
Джейк не ответил. Свет у Суини погас, и дом погрузился во тьму.
— А как нам быть с дедушкой Дэнни? — спросил Джейк.
Я опустился в мягкое кресло, в котором отец обычно читал.
— Оставим это при себе, — ответил я.
Вскоре вернулся отец. Он заглянул в гостиную, мы сидели и смотрели телевизор.
— Я хочу мороженого, — сказал он. — А вы, ребята?
Мы оба ответили «да», и через несколько минут он принес нам в креманках мороженое, посыпанное тертым шоколадом, и сел вместе с нами. Мы молча ели и смотрели «Серфсайд 6». Потом мы с Джейком отнесли свои креманки на кухню, сполоснули и оставили возле раковины, а сами отправились наверх, в спальню. Отец отставил пустую креманку в сторону, выключил телевизор и пересел в мягкое кресло. Он держал открытую книгу, и, когда мы проходили через гостиную к лестнице, поднял глаза и с любопытством взглянул на нас.
— Я видел, как вы недавно заходили в церковь. Думал, вы хотели поговорить со мной.
— Нет, — ответил я. — Мы просто хотели сказать «привет» Гасу.
— Ага, — кивнул он. — И как успехи у Гаса?
Джейк стоял, положив руку на перила и поставив ногу на ступеньку, и встревоженно смотрел на меня.
— Все хорошо, — ответил я.
Отец кивнул, как будто мое известие его успокоило, а потом спросил:
— Он выиграл?
Его лицо показалось мне каменной таблицей, на которой невозможно было ничего разобрать.
Если бы я был Джейком, то, вероятно, начал бы заикаться что есть мочи. Но я овладел собой, подавил удивление и ответил:
— Да.
Отец снова кивнул и возобновил чтение.
— Спокойной ночи, ребята, — сказал он.
День Независимости был моим третьим любимым праздником. Сразу после Рождества, которое занимало второе место после Хеллоуина. Для меня, как и для любого мальчишки, День Независимости становился особенно привлекательным благодаря фейерверкам. Это теперь в Миннесоте запускать фейерверки запрещено законом, а в 1961 году в Нью-Бремене можно было приобрести все, чего душа пожелает, — были бы деньги. Чтобы купить пиротехнику, я откладывал почти все, что получал за работу во дворе у дедушки. За пару недель до Дня Независимости в городе появилось несколько киосков, разубранных красными, белыми и синими лентами, где продавалось невообразимое множество пиротехники, и каждый раз, проходя мимо них и видя все это богатство, разложенное на фанерных прилавках или сваленное в коробках под холщовыми навесами, я просто захлебывался слюной в предвкушении. Пока мой отец лично не одобрит каждое приобретение, нельзя было купить даже самую маленькую петарду, но я и не хотел — слишком велик был соблазн сразу повзрывать весь свой арсенал. Поэтому я поглядывал на прилавки издали и мысленно составлял список всего, чего мне хочется, — список, который я сотни раз пересматривал и исправлял по ночам, лежа в постели и представляя себе долгожданный день.
Фейерверки вызывали разногласия у моих родителей. Мать предпочитала, чтобы ее сыновья держались подальше от хлопушек, петард и римских свечей. Она очень заботилась о нашей безопасности, о чем и заявляла недвусмысленно нам с отцом. Тот мягко возражал, что фейерверки издавна являются частью праздничной культуры, а если мы с Джейком будем запускать пиротехнику под надлежащим присмотром, наша безопасность не слишком пострадает. Было ясно, что мать эти доводы не убеждали, но она понимала, что без всемерной поддержки отца она не устоит против возмущения, которое поднимем мы с Джейком, если она будет упорно настаивать на своем. В конце концов она ограничивалась строгим предостережением, адресованным отцу.
— Натан, — говорила она. — Если с ними что-нибудь случится, вся ответственность на тебе.
Целую неделю перед Четвертым июля отец ходил в растрепанных чувствах. Сказать по правде, фейерверки вызывали у него еще большую неприязнь, чем у матери. С приближением Дня Независимости, всякий раз, когда тишину нашей округи прежде срока нарушали хлопанье бомбочек и треск петард, мой отец выглядел расстроенным. Его лицо становилось напряженным и настороженным. Оказавшись в этот момент поблизости, я видел, как при внезапном взрыве его тело мгновенно замирало, голова резко поворачивалась влево или вправо, и он отчаянно пытался высмотреть, откуда шум. И тем не менее он отстаивал право своих сыновей праздновать День Независимости в согласии с общепринятыми традициями.
