Джуди Кляйншмидт подтвердила рассказ Морриса Энгдаля и тем самым создала для него алиби, так что его наконец освободили из камеры, в которой он прогостил несколько часов. Шериф признался моему отцу, что он не вполне доверяет ни рассказу Энгдаля, ни словам девушки, но сейчас у него нет иного выбора, кроме как отпустить парня, особенно после того, как медальон отыскался у Уоррена Редстоуна.
К вечеру о происходящем знал весь Нью-Бремен. Приехали дедушка с Лиз, и она взяла на себя заботы о еде, что было очень хорошо, поскольку готовила она чудесно. Эмиль Брандт уехал домой, но потом вернулся обратно, сказав моей матери, что не может сидеть в одиночестве. Карл, который привез его, чувствовал себя неловко в нашем присутствии, перед лицом нашего горя и скоро ушел. "Ливень продолжался, стемнело рано, и после ужина взрослые сидели в гостиной, а мы с Джейком — на веранде. Мы почти не разговаривали и смотрели, как хлещет дождь, едва не срывая листья с деревьев.
Тем вечером время в доме Драмов шло по-другому. Каждое мгновение наполнялось для нас надеждой на лучшее и страшным, почти невыносимым ожиданием худшего. Обязанностью отца было молиться, чем он и занимался часто и истово. Он молился один, молился при нас. Я иногда молился вместе с ним и Джейк тоже, мама — нет. Она просто смотрела в пространство перед собой — не то с недоумением, не то со злостью.
Утром в четверг начали приходить посетители. Соседи и папины прихожане заглядывали на минутку, принося с собой добрые пожелания, запеканку, буханку домашнего хлеба или пирог, чтобы освободить мою мать от кухонных хлопот. Дедушка с Лиз приехали рано, Лиз принялась за готовку, а дедушка встречал посетителей у дверей и благодарил от имени моих родителей, а в перерывах он и Лиз сидели вместе с моей матерью и Эмилем Брандтом, который не отходил от нее ни на шаг. Из Манкейто приехал Конрад Стивенс, окружной пресвитер, и предложил отслужить воскресные службы вместо моего отца. Отец поблагодарил его и сказал, что подумает.
Гас то приходил, то уходил. До меня то и дело доносилось рычание его мотоцикла. Он постоянно находился на связи с Дойлом, который принял большое участие в поисках Ариэли. Гас проскальзывал в дом, о чем-то негромко разговаривал с отцом, а потом уходил, не сказав ни слова остальным. Позже я узнал, что он сообщал отцу известия, которые получали по поводу исчезновения Ариэли шериф и начальник городской полиции. Девушку, подпадавшую под ее описание, заметили в компании каких-то парней в Блю-Эрт, а другие говорили, будто видели, как она шла по дороге неподалеку от Мортона, или сидела в придорожном кафе в Редвуд-Фоллз.
Было жутко, и мы с Джейком часто искали убежища в нашей комнате. Джейк ложился на кровать и открывал комиксы, но вместо того, чтобы читать, чаще просто смотрел в потолок. Или садился за верстак, пытаясь заняться пластмассовыми моделями самолетов, и комнату заполнял дурманящий запах клея. Я в основном сидел на полу возле окна, глядел на церковь через дорогу и размышлял о Боге моего отца. В своих проповедях отец часто повторял, что нужно верить в Бога, верить в то, что как бы одиноко мы себя ни чувствовали, Бог всегда с нами. Во время того ужасного ожидания я не чувствовал присутствия Бога, ни в малейшей степени. Я молился, но в отличие от отца, который явно верил, что его слышат, мне казалось, будто я говорю с воздухом. Ответа не было. Ариэль не вернулась, а наше беспокойство о ней не умерилось.
Дождь продолжался целый день, и долгие часы тянулись в густом тумане страха и ожидания. Из-за пропажи Ариэли мои родители почти не спали и выглядели ужасно. Тем вечером, когда мы с Джейком уже лежали в постели, отцу позвонил шериф. Отец взял трубку и вышел в коридор, а я встал у двери и слушал разговор. Отец выглядел мрачным и подавленным. Когда разговор закончился, он велел мне вернулся в постель, а сам спустился в гостиную, где сидели мать, Эмиль Брандт, дедушка и Лиз. Я как можно тише подкрался к лестнице и прислушался.
По словам отца, не только наша семья пострадала после исчезновения Ариэли. Из-за Уоррена Редстоуна начали преследовать семью Дэнни О’Кифа. Им несколько раз угрожали по телефону, и они перестали отвечать на звонки. Тем же вечером кто-то запустил камнем в окно их гостиной. Отец сказал, что поедет домой к О’Кифам и извинится перед ними.
— За что извиняться? — спросил дедушка.
— За чужое невежество, — ответил отец.
— Какое невежество? — не унимался дед. — Эти люди приютили и кормили Редстоуна. Боже мой, Натан, неужто ты веришь, будто они не знали, что он за человек?
— И что он за человек, Оскар?
Дед брызгал слюной:
— Он… он… да он возмутитель спокойствия!
— И чье спокойствие он возмущает?
— Ну, — ответил дед, — это было давно.
— Оскар, об Уоррене Редстоуне я знаю одно — он вступился за Фрэнка, когда Моррис Энгдаль собирался его избить.
— У него нашли медальон Ариэли, — грозно произнесла мать.
— Вот именно, — подхватил дед. — Что на это скажешь?
— По словам Фрэнка, Редстоун утверждал, будто нашел его.
— И ты веришь лживому индейцу? — парировал дед.
