— Индейцу. — Голос отца звучал сурово, но не холодно. — Именно здесь, Оскар, и кроется причина всех этих преследований. Ариэль ни при чем. Ариэль для некоторых людей — лишь повод, чтобы дать выход своим предрассудкам и злобе. Поэтому я поеду к О’Кифам и попрошу прощения за все их мытарства.
— А если мистер Редстоун причастен к исчезновению Ариэли? — с горечью промолвил дед.
— Ее исчезновению наверняка есть разумное объяснение, — ответил отец. — Я в это верю. А еще верю, что она вернется к нам. На свете нет причин, чтобы О’Кифы страдали.
Я услышал, как он пересек комнату и вышел через переднюю дверь.
— Дурак, — сказал дед.
— Да, но прекрасный, — ответил Эмиль Брандт.
Любая утрата, едва она становится несомненным фактом, похожа на камень, который держишь в руке. У него есть вес, размер и текстура. Его можно ощупать и рассмотреть. С его помощью можно зашибить самого себя, а можно просто отбросить его в сторону. Иное дело — неопределенность. После исчезновения Ариэли она заключила нас в свои липкие объятия. Мы вдыхали и выдыхали ее, не понимая, из чего она состоит. Да, у нас были основания для страха, но поскольку мы не имели никакого понятия, что произошло или происходит с Ариэлью, у нас были все основания для надежды. Отец держался за надежду. Мать выбрала отчаяние. Эмиль Брандт постоянно находился при ней и утешал, а иногда обсуждал с ней самые мрачные варианты развития событий, на что мой отец не решался. Джейк по привычке искал прибежища в молчании. Гас выглядел мрачным и решительным.
А в моем воображении развертывался наилучший сценарий. Я представлял себе, что Ариэль устала от жизни в долине и захотела приключений, видел, как она сидит рядом с дружелюбным водителем, который ведет свой грузовик по высоким равнинам, а она не отводит глаз от Скалистых гор, что темно-синей волной вздымались над желтыми пшеничными полями, а где-то за этим горами были Голливуд и величие. Или я видел, как она направляется в Чикаго, а может быть, в Новый Орлеан, где тоже сделает себе имя. Иногда мне виделось, как во время бегства ею овладевают испуг или отчаяние, и это приносило надежду — ведь тогда она с полдороги позвонит из телефонной будки и попросит отца приехать и забрать ее домой. Я верил, что так или иначе мы услышим о ней, и она вернется. Я верил в это всей душой и молился лишь об этом.
К третьему дню атмосфера в нашем доме сделалась такой угнетающей, что я боялся, как бы не задохнуться или не сойти с ума. Отец отправился на совещание с другими представителями городского духовенства, чтобы обсудить меры, пресекающие насилие не только против О’Кифов, но и против других индейских семей, которым уже поступали открытые угрозы, хотя они не имели к моей сестре никакого отношения. Я слышал, что другие ребята на Равнинах сторонились Дэнни, подумал, что это неправильно, и решил показать ему, что между нами нет ничего, кроме нашей неизменной дружбы. Я сказал Джейку, что собираюсь к Дэнни, он вызвался идти со мной, я не возражал. Мать и Эмиль Брандт сидели в гостиной, задернув шторы, и я сказал в прохладный полумрак:
— Мы с Джейком собираемся к Дэнни О’Кифу. Я слышал, ему сейчас нелегко.
— Весь в отца, — сказала мать. Лица ее я не видел, но голос звучал раздраженно.
— Можно нам пойти?
Она не ответила сразу, но Эмиль Брандт что-то ей шепнул, и она сказала:
— Да, но будьте поосторожнее.
Дождь прекратился еще ночью, наступил жаркий и безветренный летний день. Все пропиталось сыростью, земля была мокрая, а влажный воздух, который мы вдыхали, тяготил грудь. Все замерло на Равнинах. Из-за жары шторы были задернуты, тишину не нарушали даже привычные звуки ребяческих игр. Отец говорил, что родители следят за детьми в оба и не отпускают их далеко от дома, пока не разрешится тайна исчезновения Ариэли. Все это напоминало эпизод из "Сумеречной зоны" — как будто все, кроме нас с Джейком, исчезли с земли.
Дверь открыла мать Дэнни. Она посмотрела на нас недоуменно, но вполне доброжелательно. Потом окинула взглядом улицу, и я понял — она боится.
— Дэнни дома? — спросил я.
— Зачем вы пришли?
— Я просто хотел спросить, не хочет ли Дэнни выйти и поиграть.
— Дэнни несколько дней пробудет у родственников в Гранит-Фоллз, — ответила она.
Я кивнул и сказал:
— Я очень сожалею, миссис О’Киф.
— О чем, Фрэнк?
— О ваших невзгодах.
— А я сожалею о ваших.
— Ну тогда до свидания?
— До свидания, Фрэнк.
Она взглянула на Джейка, и я подумал, что она хотела попрощаться и с ним, но, вероятно, не вспомнила его имени — такое часто происходило из-за привычки Джейка молчать на людях.
Мы спустились с веранды, и Джейк спросил:
— Теперь что делать будем?
— Пойдем к реке.
