Мой отец остановился, и я подумал, что он не будет продолжать. Но спустя некоторое время он собрался с духом и снова заговорил.
— Когда мы чувствуем себя покинутыми, одинокими и бесприютными, что нам остается? Что остается мне, что остается вам, что остается любому из нас, кроме непреодолимого соблазна возроптать на Бога и укорять его за мрачную ночь, в которую он нас привел, укорять за наши несчастья, укорять и обвинять в небрежении.
Что нам остается, когда мы лишаемся того, что любили больше всего на свете?
Нам остаются три великих блага. В первом послании Коринфянам апостол Павел перечисляет их: вера, надежда, любовь. Эти дары, в которых и заключается основа жизни вечной, ниспослал нам Бог, и он же ниспослал нам возможность полновластно распоряжаться ими. Даже в самую мрачную ночь мы еще можем держаться за веру, можем предаваться надежде. И, какими бы нелюбимыми мы себя ни чувствовали, мы еще можем упорствовать в нашей любви к людям и Богу. Все это нам подвластно. Бог ниспослал нам эти дары — и не забирает обратно. Мы сами выбираем, отбросить их или нет.
Среди мрачной ночи я призываю вас держаться за веру, предаваться надежде и нести перед собой свою любовь, словно зажженную свечу, ибо обещаю, что она озарит ваш путь.
И неважно, верите вы в чудеса или нет, — я ручаюсь, что вы познаете чудо. Возможно, не такое, о котором вы молитесь. Бог не отменит того, что совершилось. Чудо будет в том, что однажды утром вы проснетесь и, как прежде, увидите поразительную красоту нового дня.
Иисус претерпел и мрачную ночь, и смерть, и в третий день вновь воскрес по благости своего любящего Отца. Солнце садится и восходит для каждого из нас, и по благости нашего Господа, перенеся мрачную ночь, мы просыпаемся на заре нового дня и радуемся.
Я призываю вас, братья и сестры, возрадоваться вместе со мной о чудесной благости Господа и о красоте нынешнего утра, которую Он нам даровал.
Отец обвел глазами прихожан, молчаливо сидевших на скамьях, словно одуванчики с поднятыми головками, улыбнулся и сказал:
— Аминь.
Спустя мгновение я услышал, как Гас рядом со мной повторил:
— Аминь.
Это было совсем не по-методистски. А потом я услышал, как еще чей-то голос повторил: "Аминь". Я обернулся и увидел, что это сказал Тревис Клемент, а его жена нежно коснулась его руки.
Выходя из церкви тем утром, я чувствовал — и по сей день чувствую, — что испытал чудо, то самое, которое обещал отец, изрекший такую глубокую и простую истину. Я перешел через дорогу и вернулся в дом, где моя мать и Эмиль Брандт сидели в гостиной с задернутыми занавесками, не пропускавшими утренний свет. Я поднялся наверх, к себе в спальню, где Джейк лежал на постели, все еще в пижаме.
Я сел на кровать и произнес:
— Я кое-что тебе не сказал. Кое-что важное.
— И что? — спросил Джейк безо всякого интереса.
— Ты мой самый лучший друг, Джейк. Мой самый лучший друг на свете. Ты всегда им был и всегда будешь.
Я слышал, как на улице прощаются друг с другом прихожане, как хлопают двери, как шуршат по гравию колеса машин, отъезжавших от церкви. Джейк смотрел в потолок, подложив руки под голову, и молчал. Наконец на улице все стихло, остались только я, Джейк и тишина.
— Я боюсь, что ты тоже умрешь, — сказал он наконец.
— Не умру, обещаю.
Он перевел глаза с потолка на мое лицо.
— Все умрут, — сказал он.
— А я нет. Я буду первым человеком, который не умрет. А ты вторым.
Я думал, что он хотя бы улыбнется, но этого не произошло. Он взглянул серьезно и задумчиво и сказал:
— Я не против умереть. Просто не хочу, чтобы ты умер.
— Вот тебе крест, Джейк, я не умру. Не брошу тебя. Он медленно приподнялся и скинул ноги с кровати.
— Лучше не надо, — сказал он. А потом добавил: — Все как-то неправильно, Джейк.
— Все?
— Днем. Ночью. Когда я ем. Когда лежу здесь и думаю. Все неправильно. Я по-прежнему жду, когда она поднимется по лестнице, заглянет в нашу комнату — ну знаешь, поболтать.
— Понимаю.
— Что нам делать, Фрэнк?
— Думаю, продолжать в том же духе. Делать то, что делали, и рано или поздно все наладится.
— Наладится? Правда?
— Думаю, да.
Он кивнул. А потом спросил:
— Что собираешься делать сегодня?
— У меня есть одна идея, — ответил я. — Но тебе это может не понравиться.
Дедушка и Лиз после церкви поехали домой. По словам Лиз, немного отдохнуть. Она пообещала, что приедет позже — заняться ужином. После исчезновения Ариэли они находились с нами постоянно, и теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что наше горе вымотало их напрочь, и они наверняка тоже страдали, но не произнесли ни единой жалобы.
Мы с Джейком застали их сидящими в тени на широкой веранде. Увидев нас, они удивились и обеспокоились, пока я не объяснил, зачем мы пришли.
— Сегодня воскресенье, — сказал дедушка. — День отдохновения.
— Честно говоря, так отдыхать гораздо лучше, чем целый день сидеть дома, — ответил я.
