— С какой семьей породнился бы Карл? Посмотри на риски, — ответила миссис Брандт. — Просто посмотри на своих детей, Рут. Дочка — с заячьей губой. Сын — заика. Другой сын — дикарь, сущий индеец. Что за детей произвела бы на свет Ариэль?
— Натан, Рут, извините, — сказал Аксель Брандт. Прошел через гостиную и схватил жену за руку. — Джулия, я отвезу тебя домой.
— Минуточку, Аксель, — с пугающим спокойствием сказала моя мать. — Джулия, это теперь ты на коне. А я помню время, когда ты была дочерью пьянчуги, который чинил чужие автомобили. И весь город знал, что ты положила глаз на Акселя, и все мы предвидели твое замужество и рождение сына, поэтому не тебе рассуждать о беременности Ариэли.
— Я не намерена всего этого выслушивать, — сказала Джулия Брандт и отвернулась от моей матери.
— Что бы ты ни скрывала, Джулия, я все узнаю, — бросила ей вдогонку моя мать.
Аксель Брандт пробормотал еще какие-то извинения и вышел в переднюю дверь вслед за женой.
После их ухода наступила тишина — такая, наверное, спускается на поле битвы, когда смолкают пушки. Все мы стояли, глядя на входную дверь.
Наконец моя мать громко произнесла:
— Мы должны поблагодарить того, кто вспугнул Брандтов.
Отец повернулся к ней:
— Вспугнул? Рут, они не перепелки, которых мы надеемся подстрелить.
— Нет, но они взрослые люди и должны понести ответственность.
— Ответственность за что? Мы ничего не знаем наверняка.
— Разве ты не чувствуешь, Натан? Они явно что-то скрывают, что-то знают и не говорят.
— Единственное, что я чувствую — это сильную тревогу из-за того, как относятся к Брандтам жители этого города.
— Это потому что ты вырос не здесь. Брандты всегда избегали ответственности за свои проступки, и весь город об этом знает. Но теперь им это не удастся.
Отец выглядел глубоко опечаленным.
— Как я могу помочь тебе избавиться от этой злости, Рут?
— Полагаю, ты можешь помолиться за меня, Натан. Разве не это получается у тебя лучше всего?
— Рут, Бог не…
— Если еще раз заговоришь о Боге, — клянусь, я уйду.
Отец испуганно взглянул на нее, как будто она ударила его кулаком в лицо. Он растерянно протянул к ней руки.
— Тогда я не знаю, что делать, Рут. Для меня Бог превыше всего.
Мать прошла мимо него к телефону, подняла трубку и набрала номер.
— Папа, — сказала она. — Это Рут. Могу ли я на какое-то время остаться у тебя и Лиз? Нет, ненадолго… на какое-то время. Нет, папа, все нормально. И еще — хорошо бы за мной заехать, чем скорее, тем лучше.
Она повесила трубку, и в гостиной наступила тишина.
Мать прихватила с собой небольшой чемодан с вещами. После телефонного звонка отец не пытался обсуждать с ней ее решение. Он предложил донести ее чемодан, но она отказалась и сама дотащила его до дедушкиной машины. Отец и дед обменялись рукопожатием, а потом смущенно наблюдали, как мать устраивалась в большом "бьюике".
Мы с Джейком стояли на веранде. Когда мать уехала, отец взглянул на нас недоуменно и как-то потерянно. Наконец он пожал плечами.
— Наверное, ребята, ей нужно побыть одной. Слишком тяжело ей приходится.
"Черт побери, да нам всем тяжело приходится", — подумал я, но смолчал.
— Я буду у себя в кабинете, — сказал отец и медленно, безучастно побрел в сторону церкви, какой-то неуверенной походкой — словно человек, сбившийся с пути.
Джейк лениво привалился к столбу, подпирающему крышу веранды.
— Что теперь будем делать?
— Разыщем Гаса.
День был жаркий, а время еще раннее, поэтому я решил зайти в аптеку. Перед входом стоял "индиан-чиф". Мы вошли внутрь. Гаса нигде не было. Мистер Хальдерсон разговаривал с покупателем, но, завидев нас с Джейком, извинился и вышел из-за витрины. Как будто мы были какими-то особенными посетителями.
— Ну, ребята? — спросил он. — Чем могу быть полезен сегодня?
— Мы ищем Гаса, сэр, — ответил я.
— Он был здесь, но недавно ушел. Думаю, пошел подстричься. Слышал я, вчера у дома Брандтов поработали какие-то вандалы.
— Мы тоже слышали, — сказал я.
Он заговорщицки улыбнулся мне, совсем как Дойл прошлым вечером, и стало ясно: он не осуждает виновного, но и не сомневается, кто этот виновный. Неужели Дойл рассказал?
Я поблагодарил Хальдерсона за сведения о Гасе и вошел в соседнюю дверь. И правда, Гас, укрытый белой простыней, сидел в кресле, склонив голову, а мистер Баак водил электробритвой по его затылку. Парикмахер поднял взгляд и сказал:
— Заходите, ребята.
Мистер Баак стриг нас и нашего отца. Раз в месяц, в субботу утром, мы все вместе отправлялись в его парикмахерскую и осуществляли задуманное. Мне здесь нравилось — нравился запах масла для волос и одеколона, нравились бесчисленные комиксы и журналы иного рода, которые отец не разрешал нам читать. Мне нравилось, как люди встречаются здесь, разговаривают и шутят, и отлично друг с другом ладят, точно так же, как я и Джейк отлично ладим с нашими друзьями, когда мы играем в бейсбол, а потом сидим на траве и узнаем, что происходит в Нью-Бремене и — в меньшей степени — во всем остальном мире.
— Здорово, Фрэнки, Джейк, — ухмыльнулся Гас. В Гасе мне нравилось одно — он всегда был рад нам. — Чего вам?
