Прости меня, Леонард Пикок полностью

Когда во время перерыва на ланч я снова пришел в актовый зал, Бабак неожиданно произнес:

– Я думал о тебе, Леонард. Почему ты ходишь сюда, как на работу, чтобы послушать мою игру?

– Для меня это единственный приятный момент за весь учебный день. И я ни за что не могу его пропустить.

– Тогда, если хочешь слушать, плати, – сказал он. – Я предоставляю тебе определенную услугу. Артист должен получать гонорар за свой труд. Если отдавать людям свое искусство даром, они перестают его воспринимать. Искусство обесценивается.

– Что на тебя нашло?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты изменился внешне. Ты начал разговаривать. Ты стал уверенным в себе.

Он рассмеялся и сказал:

– Лето я провел в Иране. Занимался музыкой. Полагаю, я немного вырос. В прямом и переносном смысле. И тебе придется либо платить за привилегию слушать мою игру, либо покинуть зал.

– А сколько ты хочешь?

– Не знаю, – ответил он, ясно давая понять, что предпочел бы второй вариант. – Может, заплатишь столько, сколько сочтешь нужным? Хоть что-нибудь. Я больше не играю бесплатно.

– Тогда почему бы тебе не открыть футляр для скрипки? Чтобы я мог что-нибудь туда класть, когда буду приходить послушать музыку. Я видел, так делали музыканты на улицах Филадельфии.

– Ладно, – ответил он и начал играть.

Когда он закончил, я подошел к сцене и положил в футляр пятидолларовую бумажку. Он кивнул, из чего я сделал вывод, что сумма его устроила.

И вот так, день за днем, до конца учебного года я отдавал ему свои деньги на завтраки, за исключением тех редких случаев, когда он или я отсутствовали или когда участники драматического кружка готовили в актовом зале постановки всяких там пьес и Бабак не играл.

В результате к концу года Бабаку незаметно накапало от меня свыше восьмисот долларов. Я узнал это, потому что в последний день занятий в одиннадцатом классе Бабак назвал мне точную сумму и сказал:

– Ну, я отослал все до последнего цента на дело установления истинной демократии в Иране, словом, отдал на борьбу, ну, за истинную демократию в Иране.

Я решил, что такие вещи действительно надо поддерживать, и просто кивнул.

Уже во время выпускных экзаменов я подловил Бабака в коридоре, но, прежде чем я успел объяснить, что мне от него нужно, он сказал:

– Леонард, ты не хочешь немного прошвырнуться? Может, сходим в кино или типа того? Мы совсем не знаем друг друга, ведь так? А это даже как-то странно, не находишь?

Я обдумал его предложение и ответил:

– Пойми меня правильно, но для меня слушать твою игру на скрипке – однозначно самое волнующее событие за день. И по-моему, часть этого волшебства состоит в том, что я знаю тебя только как классного музыканта. Единственно и исключительно. И я боюсь, что, если мы с тобой подружимся и вообще, твоя музыка утратит для меня часть своего волшебства. С тобой такое уже случалось? Типа, ты думаешь, будто человек реально что-то из себя представляет и отличается от других, но затем ты знакомишься с ним поближе, и это все портит. Понимаешь, о чем я говорю?

Он рассмеялся и сказал:

– Нет. Не совсем.

– А летом я смогу как-нибудь послушать, как ты играешь? Я заплачу пять долларов.

– Ну, не уверен, что это такая уж хорошая идея. Родителям явно покажется нелепым, если ты будешь просто сидеть там, где я занимаюсь, и глазеть на меня. И вообще, в конце месяца я уезжаю в Иран навестить родственников и продолжить с дедушкой занятия музыкой. Так что меня здесь не будет. – Он явно пошел на попятный, возможно, потому что нашел мое объяснение несколько странным.

– Ну, тогда ладно. До встречи в новом учебном году. – Я протянул ему конверт, который собственноручно подписал: «ЗА ИСТИННУЮ ДЕМОКРАТИЮ В ИРАНЕ!» Я уговорил Линду пожертвовать пятьсот баксов для получения налоговой льготы. Льготы нужны были ей для бизнеса, и она всегда была готова подкупить меня / успокоить свою нечистую совесть вечно отсутствующей мамаши. Чек был внутри, но я не хотел, чтобы Бабак при мне открывал конверт, и поэтому просто сказал: – Это на потом. Надеюсь, что в следующем году мне удастся послушать, как ты играешь. Желаю приятно провести время за границей!

И вот, увидев его в актовом зале в начале этого, последнего для нас, учебного года, я обнаружил, что он стал еще выше и увереннее в себе. Бабак улыбнулся и произнес:

– Я рассказал бабушке о тебе и твоем пожертвовании. Она сделала для тебя тасбих. Это такие персидские четки. Но некоторые люди используют их как бусы для снятия напряжения. Вот возьми. – Он протянул мне длинную нитку красно-коричневых деревянных бус с кисточкой на конце.

– Спасибо, – ответил я и повесил бусы на шею.

Он улыбнулся и неожиданно заявил:

– Тебе больше не надо платить, чтобы послушать, как я играю. Можешь слушать бесплатно. Дедушка говорит, что музыка – это тот дар, которым ты делишься с остальными, когда можешь. Я рассказал ему о тебе и о пожертвовании. А он ответил, что я не должен брать с тебя денег. Так я и сделаю.

Я кивнул и занял свое обычное место в заднем ряду.

Бабак исполнял свою музыку.