На следующий день в спортзале я специально наблюдал за Бабаком, чтобы посмотреть, отвязался ли от него Ашер со своей гоп-компанией, и понял, что они оставили его в покое. И вот где-то в середине занятий, когда мы оба усиленно делали вид, будто играем в хоккей, я подбежал к Бабаку и спросил:
– А почему тебя вчера не было в столовой? Ты что, ходил в медпункт?
– Мне не нужны неприятности, – не глядя на меня, ответил Бабак. Его глаза были устремлены на маленький оранжевый мячик, за которым гонялись ребята из нашего класса. – Просто оставь меня в покое.
В раздевалке к Бабаку уже никто больше не привязывался, что даже вызвало у меня некоторое чувство гордости.
Тогда я решил проследить за Бабаком после уроков и обнаружил, что он встретился со школьным уборщиком возле актового зала. Уборщик впустил Бабака в зал и сразу ушел. Актовый зал в нашей школе используется достаточно редко, поэтому в коридоре возле него, как правило, пусто. Я прижался к стеклу в верхней части двери и увидел, что Бабак достает свою скрипку, настраивает ее и начинает играть.
Я был просто ошеломлен, и это еще мягко сказано.
В свои пятнадцать лет он был скрипачом мирового класса – такой игры на скрипке вы точно никогда не слышали.
Музыкант-волшебник.
Я смотрел на него через стекло и слушал, как этот крошечный мальчик извлекает из своей скрипки взмывающие вверх и падающие вниз чарующие звуки, от которых сладко щемило в груди.
Это было поистине прекрасно.
И самой лучшей частью была та, когда он закрыл глаза и начал кивать в такт взмахам смычка; я могу поклясться, что когда он играл на своей скрипке, то был уже не потерянным крошечным иранским мальчиком, который жил в городе, населенном тайными расистами, – нет, он был богом и полновластным хозяином своего мира.
Словно смычок его скрипки был волшебной палочкой и звуки, извлекаемые им из этого маленького деревянного инструмента, – силой, которой невозможно противостоять.
Бабак, казалось, прямо на глазах становился выше.
И я понял, почему он не нуждается в друзьях или в том, чтобы его принимали за своего в нашей дерьмовой расистской средней школе: у Бабака была его музыка, что было гораздо лучше всего, что мы могли предложить ему.
– Ты гений, – сказал я, когда он вышел из актового зала.
Бабак лишь растерянно заморгал, совсем как тогда, когда ему зафигачили промеж глаз оранжевым хоккейным мячом:
– Почему ты шпионишь за мной?
– Как ты научился так хорошо играть?
– Мне не нужны неприятности. – Он повернулся и пошел прочь.
На следующий день, когда уборщик впустил Бабака в зал, я уже стоял под дверью.
– Мне надо практиковаться, – сказал Бабак.
– Я просто хочу послушать. Посижу тихонечко где-нибудь сзади и не буду мешать.
Тяжело вздохнув, Бабак поднялся на сцену и начал играть.
Я сел в задний ряд, закрыл глаза и сразу перенесся из нашей паршивой средней школы в другое, гораздо более приятное место.
Когда музыка стихла, я открыл глаза и закричал на весь зал:
– Ты что, сам написал музыку?
Он снова растерянно заморгал и крикнул в ответ:
– Это Паганини. Концерт для скрипки с оркестром. Отрывки сольной партии, которые мне не даются –
– Все было идеально! Мне понравилось. И это есть самый большой секрет. Каждый день в нашей средней школе происходит настоящее чудо, и я единственный ученик, кто в курсе.
– Только, пожалуйста, не говори никому! – крикнул Бабак. – О том, что я упражняюсь в актовом зале. По идее, об этом никто не должен знать. Мои родители с трудом выпросили для меня разрешение. Если сюда станут проситься другие ученики, я больше не смогу играть без посторонних.
Я понял, что он не на шутку разволновался, и поэтому прошел по проходу прямо к нему:
– Позволь мне слушать, как ты играешь, и ни одна живая душа не узнает. Обещаю. И я не буду тебя прерывать. Не хочу нарушать того, что здесь происходит. Никогда. Считай, что я призрак.
Он неохотно кивнул.
И до конца учебного года я слушал, как он играет.
Это было, типа, странно, потому что мы никогда не разговаривали.
Он вообще не выказывал ко мне интереса.
Я точно знал, что он особо не хотел стать моим другом – он просто хотел, чтобы его оставили наедине с музыкой, и я уважал его чувства.
Но ведь и я тоже хотел, чтобы меня оставили одного. Итак, мы делили с ним огромное пространство актового зала и, как это ни парадоксально, были одиноки вдвоем.
Но за день до окончания десятого класса я таки нарушил неписаное правило: когда Бабак закончил играть, устроил ему самую настоящую овацию и крикнул «браво!».
Он улыбнулся, но ничего не сказал.
– До новых встреч, маэстро! – разнесся мой голос над морем пустых красных кресел.
Я повернулся и вышел из зала.
Но когда начался новый учебный год, я обнаружил, что Бабак резко изменился.
За каникулы он подрос на пару дюймов и накачал приличную мускулатуру. Отрастил волосы и стал затягивать их в конский хвост. А его фантастические скулы буквально свели с ума всех наших девчонок. И теперь он уже не выглядел жалким слабаком, которого можно безнаказанно доставать.
