О том, что с нею случилось, студентка второго курса Прохорова, не помня как добравшаяся, пешком, до села, – решила никому не рассказывать. И уж тем более – не стала обращаться в милицию. Не оттого, что испугалась угроз насильников, пообещавших, в противном случае, «оторвать ей голову…», – просто не хотела огласки, резонанса и всей этой следственно-медицинской тягомотины, неизбежных повторных переживаний и потрясений, экспертиз, допросов и опросов, всяких «очных» и «не очных» ставок, которые, разумеется, имели бы место быть.
Два дня, после произошедшего, Виктория Владимировна провела, как обычно – в поле, добросовестно собирая с земли (после того, как по ней уже прошел картофелеуборочный комбайн…) в старое, почерневшее от многолетнего использования, ведро клубни и загружая их в кузов следовавшей за студотрядом машины. А на третий день, посреди ночи, у нее сделался сильнейший нервный срыв. Начались головные боли, которые не могли заглушить никакие – купленные в фельдшерском пункте таблетки. И Виктория Владимировна, объяснив своему начальству происходящие с ней недомогания – физической усталостью организма, – досрочно убыла в институт.
Может быть, злосчастная та история, о которой стало известно от одного из насильников – во время его пребывания в бесноватом состоянии эйфории (по всей видимости, после употребления некоего наркотического, или токсичного вещества, от чего он, в конце концов, в возрасте всего-то двадцати восьми лет, отошел в мир иной…), – так повлияла на дальнейшую поведенческую манеру Виктории Владимировны, ее характер, мировосприятие – саму ее жизнь. Как знать! И если бы обо всем этом мне было известно раньше, – то, конечно, я не стал бы вести себя с нею – столь неподобающим образом на уроках, «вольничать». И не полтора десятка, а всего один нарисовал бы рисунок. Изобразил бы Викторию Владимировну (уж я постарался бы!) в живописной березовой роще, куда однажды, в выходной день, она водила наш класс.
Поход этот не был обусловлен учебной необходимостью. Просто на дворе стояла замечательная сентябрьская пора – вторая половина месяца.
Время начавшегося листопада.
Как никогда ранее – Виктория Владимировна предстала в – совершенно потрясающем, удивительном своем облике. Она была в длиннополом, желтом плаще, стянутом на узкой талии поясом. На ногах – тоже желтые, с чуть темноватым оттенком, ботинки. А вкруг тонкой ее шеи был повязан оранжевый платок-косынка, со свисавшими на грудь косичками. И желтый этот плащ с ботинками, и оранжевая косынка, с «змейно» трепетавшими под легкими порывами проскальзывавшего между деревьями ветерка – косичками (и очаровательно преобразившееся – зардевшееся, под теплыми лучами солнца, лицо женщины…) – прекрасно гармонировали с яркими красками осени.
Березовую рощу, и в ней бесподобную Викторию Владимировну, – я не нарисовал. Но – глубоко потрясенный, можно даже сказать, ушибленный, увиденным, – вновь открывшейся мне, с какой-то иной, особенной, стороны красотой женщины, – написал стихотворение, состоявшее из одной строфы.
Когда пауза затянулась, и нужно было поставить в любопытной нашей беседе точку, – я напомнил Ирине о том, что пора возвращаться домой.
– Пора, так пора! – согласилась со мной Ирина.
Прежним маршрутом, по знакомым тропкам, мы отправились обратно.
Почти весь путь провели в раздумчивом молчании. Лишь время от времени нарушая тишину ночи (на разные шумы и звуки мы уже не обращали внимания…) репликами, вроде: «Осторожно, здесь неровная дорога!», «Откуда эта коряга тут взялась?», «Кажется, я за что-то зацепилась, помоги освободить платье!» (еще удобный повод – «случайно» прикоснуться к Ирине там, где при обычных обстоятельствах этого делать не положено…).
Один раз Ирина ненадолго приотстала – ей захотелось писать.
– Только не направляй на меня фонарик, пожалуйста! – наверное, держа в памяти рассказанный мной случай на сельской свадьбе, предупредила она меня.
– Не буду, не волнуйся! – заверил я ее (мысленно поступив противоположным образом…), также решив воспользоваться удобным моментом.
Возникший вскоре на тропе недавний знакомец овраг – к обоюдному нашему удовольствию – теперь не показался столь страшным и труднопреодолимым. Более того: почувствовав неожиданно в себе прилив храбрости, Ирина изъявила желание переползти на ту сторону – первой. И сделала она это уверенно, без комариного писка – всего лишь однажды тихонько ойкнула. Только перемещалась она не на коленях, которые все еще болели, а встав на четвереньки, как собака. Пока Ирина переползала (зрелище было потрясающим!) – я оставался на месте. Подняв над головой руку, я подсвечивал фонариком перед Ириной путь.
