После недели с лишним, проведенной в кухне на полу, растения уже проявляли все признаки запущенности. Одни в унынии пожелтели, другие выглядели так, будто их обезглавили – головки соцветий падали с исхудалых цветоножек. Я наобум выкопала ямку на границе газона и взяла первое попавшееся под руку растение. Кинув его в ямку, я примяла землю, даже не проверив, ровно ли торчит стебель.
То же самое я проделала и с остальными четырьмя ящиками, высадив сумбурный и нестройный хор оранжевых, иссиня-черных, розовых и сиреневых пятен в крапчатую почву. Наконец, я схватила канистру с удобрением и пропитала землю вдоль границы, а затем отошла посмотреть на дело рук своих. Почему-то, несмотря на то, что я посадила целых тридцать пять растеньиц, они казались чем-то мизерным в глобальном масштабе. Порой лучше не смотреть на вещи шире, иначе обнаружится горькая правда.
Вдруг что-то зашевелилось. Пробираясь между красных листьев очередного безымянного цветка. Я раздвинула листья и замерла, как вкопанная.
– Арт! – И громче: – Артур!
Видимо, он все-таки был на кухне, потому что подбежал буквально за секунду и заглянул под красные листья. Растянувшись, под алым покровом лежала зеленая блестящая лягушка. Я никогда таких не видела. Лапки у нее поблескивали, как пластиковый шпагат, а спинка – точно шарик из ороговелых бугорков, рассеченных надвое хребтом. Черные глянцевитые глазки раскосо смотрели и вправо, и влево.
Мне даже казалось, что я слышу, как шкворчит ее кожа.
Некоторое время мы так и стояли все трое – остолбенев от испуга. Мне было незачем искать на ней шов или изъян. Лягушка была неописуемо
Пару минут спустя Арт наклонился и прошептал мне на ухо, что сходит за миской. Он быстро сбегал в дом и вернулся с плоской салатницей, залитой холодной водой из-под крана. Но когда он поставил миску на землю, лягушки уже не было.
Тем летом я тысячу раз просыпалась по утрам уверенная, что лягушка залезла к нам в дом и сидит у моего лица на подушке. Иногда мне что-то снилось, а потом вдруг словно выдергивали вилку из розетки; мир вокруг кружился в водовороте, и я просыпалась, вздрагивая всем телом, в постели. Зарывшись лицом в простынях. Несколько недель подряд я просыпалась не в себе – мне чудилось, что из-за угла вот-вот вылезет жилистое влажное нечто.
До этого я видела лягушку всего раз в жизни, и то она уже была мертвая. Люк принес ее домой в пластиковом контейнере. Будучи таксидермистом, Люк знал, как запечатлеть жизнь в кривом оскале или пытливом взгляде. Когда в полицию заявляли о найденном трупе воробья или раздавленного зайца, труп доставался одному из музеев. Когда экземпляр попадался необычный, его скорее отправляли в исследовательский институт, чем в музей, но если в архивах института этот вид уже был представлен, останки отдавали в национальный музей. Люк стал для них настоящей находкой, хранителем секретной техники по вскрытию, вычищению гнили и набиванию чучел.
Когда ему привозили тела, они уже были в запущенной стадии разложения. Заморозить их в таком состоянии значило не дать им окончательно истлеть, но каждый раз, когда Люк выкладывал очередной окоченелый труп под лампы на обеденный стол, я не могла на это смотреть. Все это, неважно, какой разновидности, были мрачные, исковерканные создания. Так что я шла к телевизору смотреть очередной экстренный выпуск новостей о химерах генетики или садилась за его приставной столик читать книги по естественной истории с красивыми яркими иллюстрациями, которые я предпочитала гниющим животным, которых он вскрывал, набивал и опять зашивал.
Люка это всегда поражало, и он, наверное, думал (ошибочно), что меня отталкивает зрелище смерти. Он подзывал меня со словами: «Прикоснись к чему-то настоящему, Нора. Эта птица когда-то жила. Но скоро ее уберут за стекло, и дело с концом». Поколдовав над очередным трупом, он звал меня погладить перышки какой-нибудь голубой сойки или иголки на спине ежа. Но на ощупь перья отличались от того, какими я их помнила с детства. Совсем не гладкие, а затвердевшие, липкие, и после них все пальцы были в масле.
Но звери попадались так редко, что каждая находка была как последняя, и мы боготворили и одновременно страшились каждого трупика, разложенного у Люка на алтаре. Много лет спустя я задумалась, как мало лет по замыслу Вселенной было отведено его рукам дарить новую жизнь, и кто мог бы продолжить его дело с такой же любовью.
Лягушка в саду напомнила мне его трупики. Лежа под покрывалом, я прижимала влажные руки к бокам и старалась не моргать – чтобы уж точно не упустить ее из виду.
