Через два дня вернется Арт. На свой тридцать девятый день рождения он будет поправляться, получив от Нат главный подарок – годовалую новоиспеченную частичку себя. Я даже подумала достать мольберт и продолжить нашу традицию, ведь теперь моя очередь запечатлеть Арта. Но я бы не могла по памяти нарисовать его лицо. И я лежала, представляя его рядом со мной, и носки на полу, и очки на прикроватной тумбочке. Шрамы, шепчущие чье-то имя. Я попыталась представить Арта, каким я его встретила еще в приемной, или на нашем первом свидании в праздничных колпаках. Его широкую улыбку, щербинку в передних зубах. Но кроме рта, мне ничего не приходило в голову. Его лицо – точно лампочка, ослепительно яркая и безликая. Я забыла, какие у него глаза – эти окна души, – и рисовала их в уме наугад, подгоняя к остальным чертам в пейзаже лица.
Я дала волю воображению, даже подумала – вдруг лицо будет другим, когда он вернется. Может, это даже хорошо, подумалось мне, если он и правда внешне изменится. Начнем все с чистого листа. Втроем. Потому что теперь, куда бы Арт ни пошел, мы всегда будем с ним. Всегда втроем. Вплетенные в его естество. Может, он станет немного похож на меня.
В этой тишине так и тянуло танцевать. Я поднялась и порхала из комнаты в комнату, каждая – по-своему благозвучная. Наша спальня – комната поющей чаши. Ванная – тихий шепот. Гостиная – будто рокот диджериду. Кухня – целая симфония белого зимнего света. Мне не хотелось слышать, как звучит кабинет, но я не устояла и просунула голову в дверь. Там раздавался гвалт мужских и женских голосов.
Я давно уже должна была выйти на работу, но «Гроув» выбили мне двухнедельную отсрочку. В бланке было написано, что у меня развилось «общее тревожное расстройство» на фоне предстоящей операции Арта. Они заверили начальство «Стокерс», что за две недели я с этим справлюсь и буду готова переехать в новый кабинет, обставленный чужими вещами, в которых я ничего не смыслила.
Я села в постели и натянула оранжевый вязаный свитер, лежавший рядом с кроватью. Там, где по крою должна была быть грудь, у меня уже начиналась талия, а рукава собирались на плечах в глубокие складки. Я не помнила, чтобы Арт носил этот свитер, но чей еще он мог быть? Мне он был велик. Я поднялась из кровати и начала рыться в шкафу, но находила только какие-то непонятные штаны и кофты, которых я вообще не узнавала. В оттенках, которых ни разу не видела.
Абсурд какой-то. Хотя неважно, чью одежду надевать: главное – хоть чем-то прикрыться. Мне нужна была броня. Я запустила руку в кипу одежды в глубине шкафа и влезла в первые попавшиеся вещи – какие-то джинсы, рубашку в черно-белую клетку и темносинюю толстовку. Этнографический музей работал с девяти утра, так что я должна была приехать к самому открытию. Но через главные ворота я не пойду, а зайду лучше с черного хода.
Собирать мне было нечего, и я пошла на выход – только сгребла со столешницы на кухне ключи. Они валялись рядом с кучей беспорядочно наваленных писем и каталогов. Из-под всей этой кипы выглядывал краешек фотографии – я, смутно-счастливая, смотрю на Арта, а он, как всегда, в своих мыслях, сидит, увлеченный происходящим за моей спиной, за кадром. Наша фотосессия – уже больше года назад. Я вытащила фотографию и поднесла ее к свету. Вот тут, в нижней части. Арт так крепко упирался костяшками пальцев в колени, что штаны под ними собрались в зеленые волнистые складки. А я так стиснула Арту запястье, что кожа у него в моих отчаянных объятиях вся покраснела от раздражения.
Припарковавшись у музея, я увидела, что там уже стоят три машины – две красные и одна темно-зеленого бутылочного цвета. Я припарковалась у капота красного Polo, так, чтобы на выходе из главных ворот мою машину не увидел владелец зеленой.
Я сидела в машине и чего-то ждала, сжимая руками оплетку руля. Мне было страшно. Мне хотелось, чтобы на пороге меня встретил родной, узнаваемый запах лакированного дерева и химикатов на звериной шерсти. Я хотела пройтись по Англосаксонскому залу, посмотреть на отблеск золотых сокровищ за трехсантиметровым стеклом, вдохнуть пьянящий аромат церковного ладана, а потом войти в реконструированный римский Митреум, напоминающий катакомбы, освещенный лишь проекциями горящих факелов.
В последний раз я здесь была полтора года назад. Мне просто хотелось, чтобы внутри этих кирпичных стен замерло время, – неужели я так много прошу? По своей природе музеи не должны меняться. Ведь это исторические мемориалы. Если подойти к витрине римских ювелирных украшений, с той стороны стекла ко мне протянут руки в золоченых кольцах женщины, некогда носившие все эти побрякушки. Вот что сулил музей.
