Прости нас, Нат полностью

Я прошмыгнула внутрь с запасного пожарного выхода, подпертого, как водится, пластиковым стулом. Я пошла напрямик в зал естественной истории – настоящий лабиринт из стеклянных гробов, разделенных надвое стеклянной полкой. На верхней половине находились чучела воробьев, ястребов и малиновок, а внизу располагалась инсценировка роющих землю кротов и кроликов в норках, вынюхивающих подстерегающие их опасности. В зале всегда царил полумрак, защищавший мех, перья и плоть.

Петляя между витрин, я протиснулась в самый угол за моей любимой композицией – с чайками. Три крупные бело-серые небесные акулы сидели, уцепившись за каменные уступы, с открытыми клювами и глиняными языками, высунутыми на ветру. Одна раскинула крылья, напоминавшие двух исполинских воздушных змеев с острыми краями, способных прорезаться сквозь бури. Выглядели они неестественно, по-бутафорски, как если бы художник воображал себе небесное божество или мастерил роскошную антропоморфную яхту. Я так и видела, как они переправляют души с берега на берег. Это чайки сулили моряку надежду в отчаянные минуты посреди безбрежного океана? Или альбатросы?

А вот и он.

Взаправду. Во плоти. В окружении птиц – живой и невредимый, кровь с молоком. Почему-то он казался крупнее, чем раньше, а волосы у него отросли и завивались русыми кудряшками ниже ушей. Он нес металлический чемоданчик со складным стульчиком и расположился на другом конце зала у витрины со скворцами. Щелчок, и стульчик разложился, а он открыл замок на чемоданчике, раскрывшемся наверх и наружу, как медицинская сумка врача.

Я поджала ноги под скамейку, а сама вжалась в стену. Если вытянуть шею – вот так, – я смогу его увидеть сквозь стекло, а он меня нет. Отсюда казалось, что скворцы расселись у него на пиджаке, на плечах и на пальцах. Он вскрыл металлический замок и со скрипом распахнул дверцу. Вот бы он сейчас забрался внутрь к этим пернатым и просто закрыл за собой дверь. Тогда бы я смогла его удержать.

Сердце у меня разрывалось. Опять.

При виде Люка на меня опять нахлынуло все то же жгучее желание и боль, и будто плоть отрывалась от плоти. Кожа вся огнем горит.

Любовь.

Если бы я не пошла в «Истон Гроув», были бы мы до сих пор единым целым?

Когда меня принимали в программу, я еще не знала, какой ценой туда попаду. Они не раскрывали частные объявления, пока ты не прошел первичные тесты – наверное, потому что результаты тестов диктовали стоимость, а твоя платежеспособность диктовала критерии для частных объявлений. Только на генетическом консультировании мне дали несколько альтернатив и сообщили, что в связи с моими ограниченными финансовыми возможностями мне доступна только опция «ovum organi на двоих». Когда «Истон Гроув» открыла свои двери, оно предоставляла всего одну услугу – программу по созданию эксклюзивного ovum organi, и если ты не мог себе позволить собственное членство, то не мог и стать частью программы. Вот и весь разговор. За первые лет десять «Истон Гроув» стала синонимом строгих костюмов, тонированных кадиллаков и высших слоев общества, которые могли позволить себе анонимность. Мама все еще была жива, когда «Гроув», какой мы ее знаем, только-только зарождалась, и я помню мелькавшие в новостях репортажи, когда я возвращалась со школы. Мама смотрела их одним глазом, не прекращая шкрябать по холсту сухой надрывистой кисточкой.

Но в один прекрасный день что-то переменилось, какой-то сдвиг во внутренней политике. «Истон Гроув» решила улучшить свой имидж и представила новую доступную программу с бюджетными альтернативами для обычных людей. Преподнеся ее как наилучший способ склеить мировой раскол. Эта вторичная программа предполагала с помощью генетических тестов выявлять биосовместимых индивидов (даже с разных континентов), которые в силу биологической схожести могли обойтись одним ovum organi на двоих, а риски отторжения пересаженных органов таким образом практически сводились к нулю. Это общее ovum organi могло обеспечивать имплантатами обоих членов, в то время как они делили на двоих финансовое бремя. Фактически они разделяли членство на двоих, соединяя две жизни в одно неделимое целое.

«Истон Гроув» всенародно заявила: целые семьи смогут приобрести долголетие. Так вещал вкрадчивый голос за кадром на фоне кинохроники с молодыми парами в деревянных загородных домиках и ушедшими на заслуженный отдых экспатриантами на пляже в Акапулько. Тот самый голос из первой рекламы с прекрасной летней парочкой, извечно созерцающей озеро. Эта новая программа прельщала даже больше, чем эксклюзивное членство на одного, – все благодаря концепции единения. Разделить с кем-то такую тайну – и такую близость. В каком-то смысле это было равноценно возвращению в бронзовый век, когда мы все трудились заодно, чтобы выжить. Как сообщество, но в данном случае – сообщество из двух людей. На работе все только о том и говорили, какую это вселяет надежду, вот только о цене никто не заикался.