Прости нас, Нат полностью

Я заглянула в сарай, достав оттуда садовый топорик, и пробуя наперевес его размах, зашагала по мокрой траве. Дойдя до края сада, я тут же накинулась на ягодный куст, разрубая в щепки сраные настырные ветки, а я ведь даже не сажала этот чертов куст и видеть его не хотела, только он все возрождался к жизни, снова и снова, как вампир – восставал из могилы.

Чего я изначально ждала? Когда все только начиналось? Я ничего не забыла. Смерть мамы я не застала. И не видела, как она медленно, но верно увядала. Я не знаю, как оборвалась ее жизнь, ведь меня там не было. С того последнего приезда в ноябре я больше у нее не бывала. Я ее отпустила, и все эти месяцы она угасала одна, захлебываясь в собственном теле.

Вернулась я только тогда, когда ее уже не стало.

Может быть, поэтому сейчас я тоже одна. Поэтому, хотя мое время почти истекло, я все еще жду, ощущая во рту сладость горячего молока. Поэтому накинула «приветственное» платье – платье, которое говорит: «Я помню всех твоих сестер». Оно совсем износилось, истончилось, как и кожа у меня на лице, как сильно поредевшие белые волосы. Стоит мне поднять подол, я всех их вижу – этих призраков с шелковистым запахом талька. Синий браслет болтается у меня на запястье, латаный-перелатанный, но начисто его уже не починишь. Белошвейка из меня никудышная. В последний раз я дожидаюсь белого фургона с тисненым бронзовым анкхом и акронимом «И. Г.» на дверях по бокам. Сегодня мой последний день, самый последний, а я все жду, когда мужчины с незнакомыми лицами принесут мне мою дочь – в коробке.

Где же они?

Я уже так долго жду. Должны с минуты на минуту приехать. Под окном безупречно-чистый покров сковал дороги, дома и заборы. Но в этом первозданном виде он пробудет, как обычно, недолго. Сейчас машины – точно снежные вершины, но скоро их опять засыплет пеплом. В снегу можно было запечатлеть свое имя. Никто еще не выходил с рассвета, когда одинокие фигуры в черном вступали в схватку с бураном. Их следы уже совсем замело.

Никто так и не едет.

Последние минуты жизни – это комната. Я не могу быть в этом месте, в этом умирающем месте, где уже бывала она. Бывало, я приотворяла дверь, на самую щелочку, всего лишь заглянуть одним глазком – и чуяла в воздухе ее немое горе. Но как искорка в непролазной трясине – мысль, что она меня там ждет. В мирском водовороте акварели и масляных красок меня она поместила в самый центр. В этих стопках незаконченных картин – некоторые еще даже липкие от краски, – почти на всех изображена я. Она не знала, кем я стану с годами, и все-таки непрестанно пыталась запечатлеть хотя бы частичку для самой себя.

Я не могу быть с ней в той комнате, понимаете? В тот день, когда мы встретимся, мне придется открыть глаза на свой постыдный поступок – ведь я ее винила в собственной смерти, хотя сама совершала ужасные вещи.

Маму погубило ее наслаждение жизнью – что может быть хуже? Теперь я думаю: есть вещи и похуже. Кровь бурлила в ее венах бурными красками, которые она преображала в поэзию. Моя же кровь почти не бежит, но даже так я ощущаю ее вязкость и с каждым поворотом стрелки часов я все ближе к тому, чтобы замедлиться до полной остановки. Перестать мыслить. Перестать существовать как нечто, способное на что-то в этом мире повлиять и оставить свой след. Я увяла, так ничем и не переболев.

Мы пишем историю собственной жизни, чтобы осмыслить наши поступки.

Ты же меня слышишь, доченька?

Я вижу дерево. Дерево, которое когда-то давало кров птицам, жукам и летучим мышам – каждый брал по крохе, чтобы выжить, только и всего. Дерево колышется под многообразием жизни, а животные приходят и уходят – даже листик не уронят, веточку не обломят.

Но мы другое дело. Мы приберем к рукам все, что есть у дерева ценного, застегнем мешок на молнию и положим в банк под замок. А там глядишь – ни пауков тебе, ни птиц. Все дивное великолепие зелени мы пожертвовали, отдали на откуп рукам загребущим. Только и делаем, что едим, пьем и пухнем.

А теперь планета отравлена. Но тут, внутри, укутавшись плотью друг друга, мы можем выжить.

Нат не вернулась, домой пришел только Арт. И написал свой великий роман. На это у него ушло четырнадцать лет – четырнадцать лет он почти не показывался мне на глаза. А потом свершилось все, о чем он мечтал. Роман опубликовали, и с большим успехом: он был номинирован на разные премии, как здесь, так и за рубежом – хотя и ни одной не взял. Арт весь расцвел, разъезжая по книжным турне, презентациям, на интервью слова лились рекой. В какой-то момент его даже стали узнавать на улице, когда мы выходили в свет. Бывало, он стоит, заказывает кофе, и тут какой-нибудь застенчивый фанат робко трогает его за плечо в надежде получить автограф. А он и глазом не поведет, сохраняя невозмутимое, кристально-ясное выражение. Потом, уже наедине, он улыбался до ушей, и голос у него становился громче и в то же время тише обычного.